Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 494

Никифор поставил рядом со мной соусник и подозрительно прищурился.

– Вы чего покраснели, княже?

– Жарковато, – не поднимая взгляда, ответил я. Домовой посмотрел на приоткрытое окно, но спорить не стал.

Я еще несколько мгновений смотрел в тарелку, уговаривая себя выбросить эту глупость из головы про цветы и девушку. Мысль, пришедшая в минуту, когда погибель была слишком близко. Наверное, это можно было списать на страх, на потрясение, на желание ухватиться за что‑нибудь светлое и мирное.

Только оправдание показалось мне слишком удобным.

Я медленно отложил нож.

Нет, вспомнить о Вере Романовне меня заставил вовсе не страх. И не близость смерти придумала это желание. Наоборот, именно в тот миг, когда все лишнее перестало иметь значение, сердце выбрало то, что было для него важно.

Я подумал о ней не случайно. И цветы захотел подарить не потому, что испугался или потерял голову. Это желание было искренним. Осознав это, я почти сразу одернул себя за прежнее смущение. Глупо было стыдиться того, что в страшную минуту мне захотелось порадовать хорошего, близкого человека. Куда хуже было бы вовсе ни о ком не вспомнить.

Я осторожно поднял взгляд.

– Николай Арсеньевич, с вами все хорошо? – спросила Вера Романовна, которая в этот же момент посмотрела на меня.

– Теперь уже да, – ответил я и добавил с серьезностью, достойной заседания Совета. – Утка очень хорошая.

Соколова тепло мне улыбнулась и вернулась к трапезе. И я почему‑то сразу решил, что цветы и впрямь стоит подарить.

На этот раз от этой мысли мне уже не стало неловко. Я спокойно доел утку, чувствуя тепло дома, слушая тихий разговор сестры и Веры Романовны и впервые за весь день позволяя себе не думать о том, что еще могло скрываться за темными окнами.

Иногда после схватки человеку действительно нужно совсем немного: горячий ужин, родной дом, близкие за одним столом и желание подарить цветы девушке, о которой он вспомнил на границе между жизнью и смертью.

Ужин прошел удивительно тихо. Морозов, несмотря на усталость, честно съел две порции, а потом похвалил ужин, отчего Никифор лишь недовольно фыркнул и заявил, что ничего особенного сегодня не приготовил.

– Неужто вчера было по‑другому, – отмахнулся он.

Вера Романовна поднялась, откладывая салфетку.

– Спасибо за ужин. Но мне надо проверить нашего гостя, – сказала она, напоминая, что наверху у нас раненый.

Сестра тотчас вскочила на ноги и заявила:

– И мне пора. Надо отдохнуть перед ночной сменой.

Никифор одобрительно кивнул и принялся собирать посуду со стола.

Морозов отправился к себе, сославшись на то, что перевязанное плечо неожиданно заныло. Анна Павловна с сыном тоже ушли к себе. При этом было очевидно, что женщина немного нервничает.

Мне же отчего‑то не сиделось. Слишком длинным выдался этот день. Слишком многое произошло.

Я тихо вышел на веранду, прикрыв за собой дверь, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. После тепла дома он показался удивительно свежим.

Где‑то неподалеку стрекотали кузнечики. Легкий ветерок лениво перебирал листву старых яблонь, а над двором висела луна, серебря дорожки и клумбы мягким светом.

Я уже собирался спуститься во двор, когда заметил в дальнем углу веранды знакомый огонек. Он то разгорался ярче, то почти угасал. Стало ясно, что это трубка.

Митрич сидел в старом кресле, почти полностью скрытый густой тенью. Только огонек тлеющих трав время от времени освещал его спокойное лицо. Старый леший, казалось, совершенно не удивился моему появлению.

– Не спится, княже? – негромко спросил он, выпуская в ночной воздух тонкую струйку ароматного дыма.

Я улыбнулся и подошел ближе.

– Вам тоже.

Митрич тихо хмыкнул.

– Нам, старикам, сон уже не так нужен. Его и без того много накопилось.

Я остановился рядом с перилами, опершись на них ладонями. Несколько мгновений мы просто молчали.

Почему‑то рядом со старым лешим эта тишина не казалась неловкой. Наоборот, она была удивительно правильной. Наконец я повернул голову к своему собеседнику.

– Почему вы не присоединились к нам за ужином?

Митрич не сразу ответил. Он неторопливо выбил трубку о каблук сапога, снова набил ее душистым сбором, раскурил и лишь после этого спокойно произнес:

– Не захотел тревожить хозяина дома.

Я вопросительно посмотрел на него. Старый леший едва заметно улыбнулся.

– Домовой никогда не покажет слабости. Будет улыбаться, угощать, заботиться, ворчать, ежели положено. Только вы ведь и сами заметили, как он сегодня устал.

Я невольно вспомнил лицо Никифора. Он и впрямь выглядел куда бледнее обычного.

– Думаете, дело только в заботах? – спросил я.

– Не только, – покачал головой Митрич. – Для человека это просто большой дом. Для домового каждая его доска, каждая балка, каждая ступенька – часть его самого. Всё, что происходит под этой крышей, он ощущает куда сильнее любого из вас.

Леший поднял палец, указывая на второй этаж:

– Сейчас наверху лежит Иволгин.

Он произнес имя молодого лешего с неожиданной мягкостью.

– Молодой, горячий, упрямый. Но при этом сильный. Очень сильный. Именно потому я и принял его как равного соседа. Знаю, что однажды он станет хозяином всего леса и сдюжит.

Я молча слушал.

– Любой представитель старшего народа несет с собой собственную силу, – продолжил Митрич. – Даже когда спит. Даже когда без сознания. Она никуда не исчезает. Она заполняет пространство вокруг себя. Для человеков это почти незаметно. Для домового все иначе. Сейчас в его собственном доме поселилась еще одна старшая душа.

Он задумчиво провел ладонью по деревянному подлокотнику кресла.

– Никифор сейчас всё время держит этот дом в равновесии. Успокаивает стены, печь, потолок, лестницы. Следит, чтобы чужая сила не тревожила его владения. Он справляется. Хорошо справляется. Но дается ему это совсем не легко.

Я медленно кивнул. Теперь многое становилось понятным.

– А если бы вы вошли в дом…

Митрич добродушно усмехнулся.

– Никифору стало бы куда тяжелее.

Он спокойно развел руками.

– Старый леший – это уже не просто гость. Это почти кусочек самого леса. Да еще и не маленький такой кусочек. Один молодой лежит наверху. Второй сидит за столом. Домовой бы, конечно, ничего не сказал. Даже виду не подал бы.

Леший снова затянулся трубкой. Дым медленно поднялся вверх и растворился в прохладном ночном воздухе.

– Не стоит без нужды испытывать друзей, Николай Арсеньевич, – негромко сказал он. – Никифор принял Иволгина как родного. И я сейчас пришел сюда, чтобы проверить как он справляется. Не надо ли помочь.

– И как вы могли бы помочь? – заинтересовался я.

– Забрал бы молодого к себе, – спокойно пояснил старик. – Но моей помощи не требуется. И это славно.

Я посмотрел на темные окна дома. И почему‑то именно сейчас я особенно ясно понял, сколько всего держится на плечах старого домового.

Несколько минут мы просто молчали. Митрич неторопливо курил свою неизменную трубку, а сизый дым лениво поднимался вверх, растворяясь в прохладном ночном воздухе. Старый леший выглядел спокойным, словно весь сегодняшний день давно остался позади. Только иногда его взгляд уходил куда‑то в сторону темного леса, будто он прислушивался к тому, что было недоступно человеческому слуху.

– Лес сегодня неспокойный, – тихо проговорил Дубов. – Лесовики Иволгина волнуются. Но не станут причинять вред пленникам. Зубов заберет их и спокойно увезет к себе.

– Он справится? – заволновался я, вспомнив о талантах кукловодов.

– Зубову и не с такими приходилось иметь дело, – усмехнулся леший. – Он знает, как управляться с опасными преступниками, даром что натура у него волчья.

Мысли сами собой вернулись к Победу.

– Скажите… вы знаете, где сейчас старший Губов? – спросил я у лешего, но тот лишь покачал головой:

– Нет. Не могу видеть его.

Я удивленно посмотрел на старика. Тот тяжело вздохнул и развел руки в стороны.