Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 495

– Если древний решил не показываться на глаза, его не увидишь. Ни я, – он слегка постучал трубкой по ладони. – Ни другой леший. Ни водяной. Ни ведьма. Ни почти любое существо старшего народа.

Я невольно нахмурился.

– Настолько силен?

Митрич медленно покачал головой.

– Дело не только в силе. Вы смотрите на него так, словно он один из нас. Очень необычный. Очень древний. Но все‑таки свой.

Я внимательно слушал.

– Но это не так. Побед не принадлежит этому миру. Когда‑то очень давно он пришел сюда извне. Он иной, княже. Поэтому и правила, по которым живет старший народ, далеко не всегда применимы к нему.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Митрич продолжал говорить спокойно, словно рассказывал о чем‑то общеизвестном.

– Мы умеем чувствовать лес.

Он улыбнулся.

– Водяные слышат реки. Домовые – свои дома. Ведьмы чувствуют природу. У каждого народа есть то, что откликается ему. А Побед не откликается никому.

Я долго молчал. Потом рассеянно кивнул.

– Знаешь, почему многие представители старшего народа предпочитают держаться от него подальше? – спросил леший.

Я пожал плечами. Митрич долго смотрел в темноту, прежде чем ответить.

– Потому что чувствуют, что перед ними не просто очень сильное существо. Перед ними тот, кто родился под другим небом. Тот, кого создавали совсем другие законы мироздания. Мы можем прожить тысячи лет, помнить времена, когда человеческих городов еще не существовало, но рядом с ним все равно ощущаем себя… местными.

Он невесело улыбнулся.

– А он – чужой.

Несмотря на это, в голосе старого лешего не было ни страха, ни неприязни.

Лишь глубокое уважение.

– И неспроста даже самые древние представители старшего народа относятся к нему с осторожностью. Просто невозможно до конца понять того, кто пришел из другого мира. А неизвестность всегда заставляет быть осмотрительным.

Я снова посмотрел в темноту леса. Странно, но слова Митрича не принесли тревоги. Скорее наоборот. Если уж старый леший не мог найти Победа, значит, тот действительно не хотел, чтобы его сейчас беспокоили. А уж в том, что на это у древнего были свои причины, я нисколько не сомневался.

И все же мысль о том, что Побед мог уйти совсем, показалась мне нелепой.

Слишком многое удерживало его в этом мире.

Здесь оставалась его супруга. Женщина, которую он любил глубоко, спокойно и без той показной нежности, за которой люди порой прячут отсутствие настоящего чувства. Достаточно было увидеть, как Побед смотрел на нее, чтобы понять: рядом с этой женщиной древний бог переставал быть чужаком, пришедшим из другого мира. В его взгляде появлялось тихое тепло, а лицо становилось мягче, хотя, наверное, сам он никогда бы в этом не признался.

Здесь же был и его сын – Роман Победович. Он мог сердиться на Романа, не соглашаться с ним, смотреть с тем особенным выражением, после которого любой другой предпочел бы немедленно извиниться и отойти подальше. Только за всей этой суровостью чувствовалась такая глубокая отцовская любовь, что не заметить ее было невозможно.

Побед дорожил своей семьей. И уже одного этого было достаточно, чтобы я не поверил в его окончательный уход.

Можно исчезнуть на несколько часов. Можно уйти в лес, скрыться от чужих глаз и заниматься делами, о которых никому не следует знать. Можно даже покинуть этот мир на время, если древнему богу доступны дороги, о которых мы ничего не ведаем. Но уйти навсегда, оставив супругу и взрослого сына, которых он искренне любил, Побед не мог.

Да и сам он дал понять, что давно перестал считать этот мир чужим. Побед прижился здесь и, насколько я понял из его слов, покидать этот мир не желал.

Он говорил об этом спокойно, почти буднично, без громких признаний и красивых речей. Но именно поэтому я ему поверил. Такие, как Побед, не бросаются словами. Если уж древний бог однажды признал, что нашел здесь свое место, значит, так оно и было.

Я невольно улыбнулся.

Выходило, что даже тот, кто пришел из другого мира и прожил столько лет, что человеческий разум не способен их сосчитать, однажды мог обрести дом.

Не из‑за лесов Северска, хотя они были прекрасны. Не из‑за рек, старых городов или местной магии. Все это, наверное, казалось ему любопытным, но не могло удержать навсегда.

Его удерживали те, кого он любил. Поэтому я был почти уверен: где бы сейчас ни находился Побед, он вернется. Не потому, что мы станем его искать или звать. И не потому, что у него остались здесь незавершенные дела.

Он вернется домой. Потому что даже древнему богу есть куда возвращаться, если его ждет семья.

Глава 33

Утренний гость

Мы ещё некоторое время посидели на веранде молча. Митрич курил трубку, время от времени поглядывая в сторону тёмного леса. Я же смотрел на освещённые окна дома и думал о Победе и его семье. И о том, как странно устроена жизнь.

Можно быть древним существом, пришедшим из другого мира, помнить эпохи, названий которым уже никто не знает, обладать силой, рядом с которой даже старший народ предпочитает вести себя осторожнее, И всё равно в конце концов найти место, которое станешь считать домом.

Наверное, именно поэтому слова Митрича меня и успокоили. Побед вернётся, а остальные вопросы можно будет решить утром.

Я оттолкнулся от перил.

– Доброй ночи, мастер Дубов.

– И вам того же, – ответил Митрич и я вернулся в дом.

В гостиной горела только одна лампа возле лестницы, да из кухни пробивалась тонкая золотистая полоска. Судя по звяканью посуды, Никифор всё ещё не собирался отдыхать.

– И чего ты никак не уймешься? – обратился старик к кому‑то невидимому мне.

В ответ послышался недовольный стрекот белки. Я тотчас представил как Мурзик возмущенно распушает хвост.

– Гостям надо оказывать гостеприимство, – продолжил Никифор, слегка смягчив тон. – Чтобы они потом вспоминали нас с добром.

Видимо питомец был другого мнения, потому как он принялся фыркать.

– И ежели ты решишь снова грызть туфли Анны Павловны, то мне придется лишить тебя сладкого, – пригрозил домовой.

Судя по звуку мелкое тело провокатора свалилось на пол. Однако Никифор, видимо, давно привык к подобным сценам. И потому терпеливо продолжил:

– И чаю заморского я тебе больше не стану заваривать. Потому как за бедокурство надобно отвечать по‑взрослому.

Я улыбнулся, понимая, что такие угрозы и впрямь помогут сохранить порядок в доме. Тихонько, стараясь не скрипеть половицами, я направился на второй этаж.

Проходя мимо гостевой комнаты, я невольно замедлил шаг. За дверью не слышалось ни голосов, ни движения. Только слабый запах трав и лекарств тянулся в коридор.

Я остановился у створки двери. На мгновение захотелось войти и ещё раз проверить Иволгина. Ладонь уже даже коснулась ручки двери, но в последний момент я отдернул руку. Если бы что‑то случилось, Марина или Вера наверняка уже подняли бы весь дом на уши. Да и больному сейчас нужнее был сон, а не любопытный князь у кровати. В глубине души я понимал, что причина была совсем не в этом. В полутьме спальни, у постели хворого могла сидеть Вера Романовна. Возможно, она прямо сейчас читала книгу, сидя в кресле и склонившись к небольшой лампе на столике. Отчего‑то я легко представлял, как она начнет говорить о том, что мне стоит быть осторожнее, что Северск нуждается в живом князе. Пусть во всем этом и будет смысл, вот только мне не нужна была ее жалость. Не после того, что случилось в лесу.

Сегодня я стал другим. Что‑то во мне изменилось. Быть может в тот момент, когда я решил стать с воеводой плечом к плечу, а не согласился отсиживаться в салоне машины. Или когда я усмирил одичавший ветер, который разносил огонь между беззащитных деревьев. Или когда понял, что не уделял времени девушке, которая мне нравилась. Я невольно потер ладонью лицо, словно пытаясь привести мысли в порядок. И осознал, что впервые признался сам себе в очевидном – Вера Романовна мне нравилась. Не как секретарь или помощника. А как девушка, которой хочется дарить цвета. «Которой надо дарить цветы», – мысленно поправил я себя.