Медведев. Пограничье. Ноналогия (СИ) - "Гоблин - MeXXanik" - Страница 119

Вопрос был не для вежливости. Альбина Васильевна была одним из тех редких людей, кто знал Осипова не по слухам, а по делам и тону, с которым он отзывался о коллегах после собраний. А главное – знала его давно.

Она молча сунула ткань обратно в расшитый футляр, щёлкнула замочком и вернула очки на переносицу. Сделала это спокойно, будто не собиралась прятаться ни за стекло, ни за формулировки.

– Осипов – важный человек в княжестве, – произнесла она без лишнего нажима, как бы констатируя факт, с которым глупо спорить. – Он был до вас. И, вполне вероятно, останется тут, когда вы вернётесь к столичной жизни.

Я замер. Потому что почему‑то ее слова меня задели.

– Считаете меня временным? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Хотя внутри что‑то и впрямь кольнуло, будто тебя записали в непутевые.

Альбина Васильевна посмотрела на меня внимательно.

– А вы сами, Николай Арсеньтевич, считаете себя постоянным? – тихо уточнила Альбина Васильевна и чуть подалась вперёд, нависая над столом.

Не угрожающе, скорее, как придвигается старинная соседка, которая делится особенно сочной сплетней: полушёпотом, но так, чтобы точно услышали.

– О вас говорят, как о спасителе нашего края, – произнесла она, понижая голос ещё чуть‑чуть. – Народ, знаете ли, любит верить в сказки. В них уютно, и хлеб всегда есть, и князь добрый.

Она сделала короткую паузу, чуть откинулась назад, глядя на меня поверх очков.

– Но не все настолько наивны.

Я молчал. Потому что по сути мне ответить было нечего. Обещать ей я ничего не мог. Ни городу, ни дому, ни сидевшей напротив странной женщине с фиолетовыми волосами, которая смотрела на меня не как на должностное лицо, а как на человека. Без страха, без подыгрывания, с интересом, но без восторга.

– Вы регент, Николай Арсеньтевич, – продолжила она спокойно, будто напоминала о чём‑то забытом. – Вы молоды и, что уж скрывать, хороши собой.

Она чуть усмехнулась, и в этой усмешке не было флирта, а лишь житейская наблюдательность.

– Думаю, что в столице немало девиц вздыхали при виде ваших голубых глаз. Полагаю, эти глаза достались вам по материнской линии.

Я снова промолчал, только чуть опустил взгляд, но не из смущения. Просто подумалось вдруг, как давно я сам не вспоминал по настоящему о своей матери.

– Половина женского населения города пускали венки на Ивана Купала, – продолжала Альбина Васильевна, – загадывая на ваших родичей, которые когда‑то владели нашим краем. Многие хотели такого жениха.

Она сложила руки перед ладони, пальцы к пальцам.

– И дело, уверяю вас, не в титуле. Есть в вас эта порода, которую видно сразу… Знаете, как у хорошей лошади или у волка. Не отмыть, не прикинуться, не сыграть. С этим рождаются. Или не рождаются вовсе.

Я снова поднял взгляд. И мы с ней на секунду просто смотрели друг на друга. Без слов, без надобности что‑то доказывать. Впервые за долгое время на меня смотрели как на равного.

– Какая? – зачем‑то спросил я, будто ответ был мне неведом, и вовсе не отражался в зеркале каждое утро. Смущение подкрасило голос, а щеки, как назло, отозвались жаром, выдав внутреннюю неготовность к такому вниманию.

Альбина Васильевна прищурилась с той самой полуулыбкой, с которой опытная женщина смотрит на мальчика, забывшего, что он уже взрослый.

– Та, от которой девицы томно вздыхают, – произнесла она с нарочитой серьёзностью, будто читала статью из старой газеты. – Высокий, красивый, а в ваши волосы, простите, так и хочется вплетать васильки.

Она широко улыбнулась, явно не упустив, как вспыхнули мои щеки, и, надо сказать, не пожалела, что бросила в огонь этот хворост.

– Были бы вы кривым и убогим, – продолжила она уже мягче, – я бы, может, ненадолго и поверила, что вы пожелаете остаться здесь. Что захотите стать важным человеком в этом забытом Всевышним крае.

В её словах не было злобы. Только усталость и правда.

Я уже собирался что‑то ответить, но взгляд зацепился за её жест. Когда она упомянула Всевышнего, то не стала, как полагалось в Северске, сотворять священный знак. Не коснулась лба, не провела ладонью над грудью. Вместо этого её пальцы осторожно легли на небольшой камень, что качнулся на шнурке у неё на груди. Я попытался рассмотреть этот талисман. Камень был бледный, с прожилками, будто застывшая капля молнии в смоле.

Спустя мгновение, секретарь запахнула ворот рубашки, скрыв украшение. Словно вспомнив, что мы не на кухне за чаем, а при официальном разговоре, Сделала это спокойно, без спешки, как будто не прятала, а просто убирала лишнее.

И всё это про молчание, камень, васильки – осталось между нами, как неофициальная сноска к этому разговору.

– Я давно не верю в подобные сказки, Николай Арсеньевич, – тихо произнесла Альбина, и в голосе её не было горечи.

Я кивнул, не сразу находя слова. Потом медленно, будто нащупывая их изнутри, проговорил:

– Не знаю, сколько мне удастся оставаться на этом месте… может, месяц, может, год. Но могу заявить со всей ответственностью: всё, что я делаю на своём посту я делаю ради княжества. Пусть я регент, но…

Договорить не успел. Потому что в этот момент снаружи, со стороны окна, раздался глухой удар. Неожиданный, плотный, будто кто‑то швырнул мокрую тряпку в стекло.

Альбина резко обернулась, и я увидел, как её плечи дёрнулись от неожиданности. В окне осталось распластанное по стеклу перо, соскользнувшее по поверхности и исчезнувшее внизу.

– Вот и верь потом, что вороны умные… – чуть прищурившись, глухо выругалась женщина.

Я не стал ничего добавлять. Потому что в такие моменты лучше помолчать. Когда даже птица, не дождавшись конца фразы, решила коротко, но с эффектом вставить своё мнение.

Альбина Васильевна без суеты поднялась на ноги и подошла к окну. Ловким движением откинула запор и распахнула раму, впуская в кабинет тёплый воздух с улицы и аромат молодой листвы. Ветер скользнул по шторам, как любопытный гость, заглядывающий без приглашения.

– Однажды я прикормила раненую ворону, которую подобрала на площади, – негромко сказала она, глядя вниз. – Та повадилась залетать в обед, чтобы полакомиться чем‑нибудь вкусным. Умная, ничего не скажешь. Но стоит вымыть окна, как обязательно пытается пролететь сквозь стекло. Как будто каждый раз забывает, что мир не всегда такой прозрачный, как кажется.

Я чуть приподнял бровь, а потом посоветовал:

– А вы наклейте изнутри на стекло вырезанную из бумажной салфетки фигурку.

Она обернулась через плечо с любопытством.

– Моя сестра в детстве так делала, – пояснил я. – Помечала закрытые окна, чтобы птицы в них не бились. Говорила, мол, пусть знают, что границы есть. Даже у воздуха.

– Попробую, – кивнула она, задумчиво, уже в голосе отзвуки воспоминания. Потом потянулась к небольшой вазочке на подоконнике, взяла оттуда орешек и аккуратно положила его снаружи.

– Надеюсь, поймёт наконец, – пробормотала она и осторожно закрыла раму. Стекло дрогнуло, словно соглашаясь.

Секретарь вернулась на своё место со спокойствием, с каким хозяйка возвращается к шитью после разговора на крыльце – будто ничего особенного не произошло, и всё в этом мире по‑прежнему идёт своим чередом.

– Вы простите меня за откровенность, князь, – сказала она тихо, почти виновато. В голосе не было ни колкости, ни расчёта – только простая человеческая неловкость. – Я не хотела вас задеть. И, наверное, я ждала, что вы возразите… Скажете, что тут навсегда. Что и впрямь спасёте Северск.

Я задержал дыхание, посмотрел на неё прямо.

– Я сделаю всё, что от меня зависит, чтобы княжество не погибло, – сказал я, просто и искренне.

Она чуть склонила голову к плечу, будто прислушивалась к чему‑то в себе. В этот момент её глаза, на мгновение полыхнули зелёным. Не ярко, не пугающе, а едва заметно, словно сквозь них прошёл отблеск пламени или луговой травы под солнцем.

Я моргнул. Морок рассеялся, как бывает с тенями в полдень. Передо мной снова сидела всё та же женщина. Чуть за сорок, с карими глазами, в которых читалась усталость от недоверия и осторожная вера в то, что, может быть, не всё ещё потеряно. Волосы её тёмные, но с отчётливыми фиолетовыми прядями.