Есения (СИ) - Джолос Анна - Страница 18

— Тебе какое дело до моего прикида? Сегодняшняя акция посвящена исключительно вашему. Ты вот в соболя замоталась и явно даже не подумала о том, какое количество зверьков отправилось из-за тебя на тот свет.

— Господи, носит же земля таких долбанутых! — закатывает глаза сестра. — Иди уже отсюда, обслугу заждались там.

— Не могу. Твой брат не отпускает. Видишь, как крепко держит? — ухмыляется Бриж, вскинув бровь. — Неровно ко мне дышит. Во всех смыслах, — хохочет и меня начинает прямо-таки трясти от злости.

— Ты себя видела, убогая? — презрительно кривится Эля. — Мой брат в твою сторону при других обстоятельствах даже не посмотрел бы.

— Это я в его сторону никогда не посмотрю! — заявляет деревенщина уверенно. — В отличие от вас, псевдовысшая каста, для меня имеет значение начинка, а не обёртка.

— Это ты сейчас о чём, доярка?

— Я о том, мояхорошая, что гнилую душонку куда не засунь, всё равно запашок будет. Даже если в соболиную шубу упаковать.

— Ты охренела? — Эля намеревается сделать шаг ей навстречу, но Гном, воспользовавшись моей секундной рассеянностью, умудряется выхватить рупор, на несколько секунд заполучив его обратно.

— Эти пятьдесят соболей могли счастливо жить на воле! — орёт в громкоговоритель так, что приходится закрыть уши. — Обратите внимание! У нас тут целая семейка душегубов! Разумовские их фамилия.

— Да заткнись ты уже, — левой рукой опять отбираю у неё рупор, а правой ещё сильнее сжимаю тонкую, дешманскую ткань ворота на шее. Девчонка аж закашливается от нехватки кислорода. — Вообще берега попутала, моль?

— Да-да, пожалуйста, вот этих двоих крупным планом, — даёт указания видеооператору, исподтишка снимающему наш конфликт.

— Камеру убрал!

— Что здесь происходит? — рядом с возмущённой Элей вырастает фигура Галдина, задержавшегося в сортире.

Примчался защищать свою подружку, естественно. В первую очередь от меня.

— Отпусти её немедленно! — он влезает между нами. — Богдан, чего вы стоите и никак не реагируете на этот беспредел?

— Беспредел — это по её части, — цежу сквозь зубы, наблюдая за тем, как жадно она хватает воздух ртом.

— Сень, ты как, в порядке?

— В полном, — отзывается она, прочистив горло.

— Уважаемые участники акции, просим вас покинуть территорию университета. Подобные мероприятия запрещёны!

Уже и представители правоохранительных органов тут.

— Я тебе шею сверну, если снова выкинешь что-то подобное, — угрожаю, прищуриваясь.

— В этом даже не сомневайся, — расстёгивая ворот, обещает она железобетонно. — Можешь уже начинать принимать успокоительное для своей слабенькой, шаткой нервной системы…

Глава 11 

Есения

Наконец-то наступает тот день, когда моя Олька приезжает в Москву.

Точнее, не совсем в Москву и не прям чтобы ко мне.

Ну в общем, на ужин к Сухоруковым они с дедом приезжают. Родители Богдана соизволили пригласить Мироновых в гости для того, чтобы поблагодарить за спасение сына.

Оля и Мухоморыч добираются до окраины столицы на электричке. Мы с Лёхой и Богданом сюрпризом забираем их с жд вокзала, и оттуда все вместе на большом внедорожнике едем в элитный подмосковный посёлок под названием Изумрудный.

Дома тут конечно… Один круче другого. Целые дворцы встретить можно.

У Сухорукова, как у сына богатого бизнесмена, естественно, тоже свой такой имеется. Из красного кирпича. Огромный, трёхэтажный, с прилежащей к нему территорией, размером, наверное, с моё родное Загадаево.

Про внутреннее убранство, вообще молчу. Выглядит дом Богдана как какой-нибудь музей или президентские апартаменты. Если бы я не прошла «разминку роскошью», проживая в квартире Лёхиного друга, точно грохнулась бы в обморок от увиденного.

Но вернёмся к ужину. Пока Оля остаётся в холле наедине с Богданом, которому собирается вернуть утерянный в Загадаево трофей, мы с Мухоморычем, одетым в свой лучший, по совместительству погребальный костюм, на пару округлив глаза, таращимся на окружающую обстановочку и стол, который ломится от количества всевозможных блюд.

Блестящее серебро столовых приборов отражает мерцание свечей, а хрусталь бокалов играет бликами.

На полированной мраморной поверхности — салаты, разнообразные закуски, рыбное ассорти, тонкие ломтики мраморной говядины. Сыры, названия коих я в жизни не выговорю. Чёрная икра в серебряной икорнице.

— Хрена себе, как будто к приёму королевы приготовились, — брови Мухоморыча медленно, но верно ползут вверх.

— Сухоруковы любят производить впечатление, — кивая, хмыкает Лёха.

— А это кто? — указываю пальцем на интересующее меня блюдо. — Крабстер?

— Лобстер. По соседству кальмары и осьминожки.

— Бедняги. А на льду кто? — уточняю, внимательно наблюдая за тем, как на стол выставляют ещё одну большую тарелку.

— Устрицы.

Ах вон они какие…

— У вас сыр пропал, голубушка, — подозвав помощницу хозяйки, тем временем тихо докладывает Корней.

— Всё нормально. Это Дорблю, — объясняет Степанычу Лёха.

— Дор что?

— Сорт сыра такой.

— Ты слепой, Расписной? Погляди, он весь в плесени.

— Так в том-то и прикол, — добродушно улыбается Галдин. — Это голубой сыр с плесенью. Деликатесом считается. Я серьёзно.

— Тьфу ты! — кривится Мухоморыч. — Потом после таких деликатесов в обнимку с унитазом просидишь всю ночь.

— У богатых своих причуды, но я всё-таки попробую, — на свой страх и риск смело тянусь за кусочком.

— Так, у меня всё готово, — за столом размещается Татьяна Андреевна, мать Богдана, — эффектная, высокомерная брюнетка, явно не единожды посетившая пластического хирурга. — Где остальные? — окидывает недовольным взглядом присутствующих и в этот момент в обеденном зале появляется Оля, а следом за ней Богдан и, к моему величайшему сожалению… Разумовские.

Они подходят ближе, здороваются с Сухоруковыми, рассаживаются на стулья с высокой спинкой и кусок Дорблю застревает у меня в горле.

Чёрт возьми!

Я как-то не подумала о том, что увижу здесь шкуролюба…

Он, кстати, ещё с порога замечает меня среди гостей и тоже разительно меняется в лице, состроив козью морду.

— Оль, по-моему, это ни хрена ни Оливье, — дед Мухомор толкает внучку локтем. — Глянь, а? — И вилки у них какие-то крошечные. Как будто для гномов, что ли…

Смеюсь.

Обожаю его непосредственность.

— Вы взяли десертную, — наклонившись к нему, подсказывает официант.

— Грёбушки-воробушки, десертную! Что это здесь? — Степаныч ковыряет вилкой неопознанные объекты, попавшиеся в салате.

— Раковые шейки и перепёлка.

— Чёт я не вижу в нём докторской колбасы, — озадачивается.

— Кхм. Простите, но рецепт «Оливье по-царски» не подразумевает её наличие, — задрав нос, невозмутимо отзывается официант.

— Напрасно. Оливье без колбасы — это что за Оливье? — недоумевает Мухоморыч.

— Колбасу и картошку стали в этот салат добавлять ни… как альтернативу.

— Ты говори, что собирался, халдей. Нищие? — агрессивно наезжает на официанта дед, и тот мгновенно заливается краской.

— Мне тоже с колбасой зашло больше, — неожиданно выдаёт Богдан, и Разумовская, сидящая возле него, фыркает, скривившись.

— Если блюдо вам не по вкусу, вы можете его не есть, — вмешивается в разговор про Оливье хозяйка дома. — Угоститесь чем-нибудь другим. Полагаю, здесь есть из чего выбрать.

— Да тут на десять африканских семей жратвы хватит.

— Дед, — одёргивает его Оля.

— Чё дед? Они там страдают, ты в курсе?

— Мы просто очень вас ждали, — беззаботно хохотнув, отвечает ему Богдан.

— Подхалим ты, Москвич!

— Есть немного.

Чтобы отвлечься от внутреннего напряжения, связанного с присутствием одного ненавистного белобрысого персонажа, накладываю себе в тарелку всё подряд.

Зря пришла на этот праздник желудка, что ли?