Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 23

Она вернулась в университет и много дней не видела ничего, кроме мрака. Она была одна. По-настоящему одна. Бродила по садам Форест-парка и замечала только грибок на листьях. Запах виски от Боба в коридоре. И Нэнси, секретаря кафедры, которая всю жизнь каждый день ела на обед тунца, а потом заболела раком, а потом тихо умерла за сценой, и её сменила женщина с точно такой же стрижкой.

Поэтому она читала романы о медленных, постепенных переменах к лучшему; о сёстрах, которые были ещё и добрыми подругами; о женщинах, слишком остроумных для простодушных пейзажей вокруг; о женщинах, стоявших выше брака и его условностей, но всё равно получавших возможность быть красивыми и вкушать супружеские радости. Она посвятила этим книгам свою научную жизнь, потому что нуждалась в них. Ей было всё равно, что большинству других аспирантов это казалось скучным. Эти истории были для неё маленькими библиями: учили быть нормальной, мечтать, верить, что счастье и новая семья появятся в одно мгновение, на одной странице, словно внезапное крещендо в симфонии. Ей нужно было верить, что где-то её ищут эти люди, добрые и порядочные, с большими поместьями и ещё большими сердцами, которые безумно полюбят её за то, как она одинока, — разве жизнь и без того недостаточно трудна, чёрт возьми?

Но теперь ей нужно что-то другое. Теперь она кладёт голову на кокосовую подушку и начинает читать «Миссис Дэллоуэй». Теперь она знает, каково это — оказаться за пределами обычных сюжетных поворотов человеческой жизни, сидеть в кресле в пустой комнате и чувствовать, что впереди лишь это торжественное шествие, и больше ничего. И всё же должно быть что-то ещё. Внезапно её захватывает любопытство — почти первобытное. Ей необходимо знать: после войны, после брака, после самоубийства — что дальше?

Глава 7

До того как влюбиться друг в друга, Фиби и её муж два месяца сидели рядом в компьютерном классе для аспирантов и не разговаривали. Оба старались дописать диссертации до конца шестого года учёбы; оба обладали какой-то нечеловеческой способностью неотрывно сосредоточиваться на работе, даже в самые жаркие сент-луисские дни, когда грозы раскалывали небо над головой. Они печатали, печатали и печатали — и, наверное, продолжали бы так вечно, если бы не отключилось электричество.

— Вот дерьмо, — сказала Фиби.

Комната замерла, словно тело, из которого ушла жизнь. На мгновение стало слишком тихо.

— Не помню, когда я в последний раз нажимала «Сохранить», — сказала Фиби.

Мэтт тут же подошёл к ней, словно спасатель по вызову.

— Всё будет хорошо, — сказал он. — Ничего страшного. Документ всегда можно как-нибудь восстановить.

Всё утро она переделывала главу — страницы, которые, по словам Боба, переделывать уже не требовалось: он как раз начал всерьёз беспокоиться о том, что называл её непродуктивным перфекционизмом. «Просто закончи к маю», — сказал Боб, а сейчас был апрель.

— Мы всё вернём, — сказал Мэтт с уверенностью капитана. Фиби ещё не знала, откуда он родом, ещё не знала, что у него очень заботливая мама, которая каждый год ставит настоящую рождественскую ёлку. Но чувствовала это.

— Надеюсь, — сказала Фиби, успокаиваясь.

Вошёл Боб, забрал бумаги из принтера и сказал:

— О, отлично! В самую последнюю секунду успели распечататься.

Потом посмотрел на Фиби стеклянным взглядом человека, который весь день не выходил на улицу, и добавил:

— А, привет, Фиби. Не сразу тебя узнал. Сегодня ты не так похожа на Вирджинию Вулф.

Фиби опустила глаза. А обычно похожа? Она растерялась. Ей самой такое никогда не приходило в голову.

— А, — только и сказала она. — Да.

Научный руководитель ушёл, и в комнате стояла тишина, пока она не спросила:

— Это был комплимент или оскорбление?

— Смотря как посмотреть, наверное, — сказал Мэтт. — Вирджиния Вулф была… секси?

Фиби рассмеялась.

— Мне вообще не приходит в голову считать исторических личностей сексуальными. Для меня они такие бестелесные, пыльные сущности в оттенках сепии.

Мэтт согласился.

— Даже американские президенты, которые прославились как красавчики, вроде Кеннеди, — на самом деле мы бы их красавчиками не назвали.

Они сидели и обсуждали американских президентов: «Ну, у Линкольна, по-моему, лицо неплохо скроено» — «Что? Он же был знаменит своим уродством». Спорили, был бы Ницше секси, если бы кто-нибудь из тётушек сбрил ему усы, но тут трудно было что-либо сказать: представить его лицо без этих усов оказалось решительно невозможно, и наконец Мэтт спросил:

— Слушай, хочешь пива?

Мэтт с друзьями держали пиво этажом выше, в кафедральном холодильнике: у философов такое было можно, а новая секретарь дружила со всеми. Они сидели в жутковатом фиолетовом свете грозы и говорили, как хорошо ничего не писать и как вообще вышло, что каждая минута бодрствования теперь посвящена диссертации?

— Когда родители звонят, мама всё спрашивает: «А что-нибудь интересное на лето ты запланировал?» А я ей: «Ну, я много размышлял о платоновских идеях».

Фиби рассмеялась. Казалось, она прогуливает школу, хотя на самом деле никогда в жизни не прогуливала.

— У меня так же, — сказала она. — То есть отец. Он тоже не очень понимал.

Она рассказала, что отец не понимал, зачем она столько читает. Это его тревожило; он сказал ей об этом, когда в первый год аспирантуры она приехала домой на День благодарения. Все каникулы она читала, вместо того чтобы встречаться с друзьями или ходить на свидания. И да, порой она читала слишком много. Порой она читала книги вместо того, чтобы жить, — но разве это не означало всего лишь, что её жизнь и состоит в чтении книг? И разве такая жизнь хуже той, которая целиком состоит в плавании по реке? Каждый вечер она видела, как отец облачается в рыбацкое снаряжение, молча садится в лодку и пытается подцепить на крючок ту же рыбу, которую ловит уже много лет, — и ему это ничуть не казалось странным. Но, увидев её с «Эммой», он говорил: «Выйди на улицу, поживи хоть немного».

— Свет дали, — сказал Мэтт.

Ей захотелось, чтобы по университетскому двору пронёсся торнадо и они так долго прятались в подвале, что им пришлось бы начать новую жизнь вместе. Но в комнате уже горел свет, компьютеры снова ожили, и Мэтт сказал:

— Ладно, давай оценим потери.

Она открыла документ в Word. Всё, что было сделано за утро, пропало.

— Это очень плохо? — спросил Мэтт.

— Да, — сказала она. — Очень плохо.

На то, чтобы закончить диссертацию, оставалось две недели. И в отличие от Мэтта её не ждала осенью должность с перспективой постоянного контракта. Повезло, объяснил он: кое-кто вовремя вышел на пенсию. Но Фиби знала, что дело не только в этом. Наверняка на кафедре философии все по-настоящему любили Мэтта — она уже чувствовала, как сама начинает его любить. В какой бы комнате он ни оказался, капитаном становился он, и рядом с ним казалось, что всё будет хорошо. Он будет руководить программой стажировок, поможет разобраться, почему философия больше никого не интересует, и издаст книгу, которая получит восторженные отзывы, — такую популярную, что даже принесёт ему деньги.

А Фиби любимицей кафедры не была. Её не ненавидели, но и звездой она не считалась: в отличие от многих коллег у неё не было настоящих публикаций, потому что она вечно сидела в компьютерном классе и всё пыталась закончить диссертацию.

И всё же оно того стоило, подумала Фиби: потерять утреннюю работу, получив взамен его общество. Может быть, именно об этом говорил отец. Может быть, именно такой жизни он для неё хотел.

— Поражаюсь твоему спокойствию, — сказал Мэтт. — У меня бы всё утреннее пропало — я бы уже сидел под столом, рыдал и пил джин.

— Ну, джина-то нет, так что… — сказала Фиби.

— О, джин есть. По статистике в каждом учебном корпусе найдётся хотя бы одна бутылка джина.

— Пойдём найдём.

— Сначала работа, — сказал Мэтт. — Джин потом.