Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 24

Они вернулись к работе, но сосредоточиться у неё не получалось. В комнате что-то изменилось. Ей хотелось сидеть здесь и пить джин с этим мужчиной. Хотелось знать: а как всё-таки выглядела Вирджиния Вулф? Она нашла в интернете её фотографию и поняла, что никогда толком не рассматривала эту женщину. Да, видела квадратный портрет на обороте книг, которые читали коллеги, но в тот день увидела Вулф по-новому — так же, как вдруг увидела себя: глазами Мэтта. Глазами влюбляющегося мужчины она разглядела, сколько было в Вулф жизни, как та была красива в правильном ракурсе. Фиби всегда думала о себе так же. Симпатичная, но только под определённым углом.

— Ладно, сдаюсь, — сказал Мэтт. — Всё, что я тут делаю, — гуглю фотографии Вирджинии Вулф.

— Я тоже, — призналась она.

— Ну, тогда скажу тебе одно, — сказал Мэтт. — Боб определённо сделал тебе комплимент.

Она улыбнулась, укрывшись за своим компьютером.

Оба закончили диссертации и провели лето вместе, без работы. Долгие вечера в боулинге. Барабанщики, игравшие в кругу на Делмаре. Дальние поездки вдоль Миссисипи. Барбекю на фестивалях ловцов бобров. Она начала читать «Миссис Дэллоуэй» и влюбилась ещё и в эту книгу. Отправляла Мэтту любимые строки без всяких объяснений, и он понимал.

Но ничто не кажется столь странным, когда ты влюблён (а что это было, как не влюблённость?), как полное равнодушие других людей, — писала она.

Это как я сегодня на заправке, когда заливал бензин, — отвечал Мэтт. — Подумал: то есть мне по-прежнему надо заниматься всякими делами?

Но потом Септимус покончил с собой и начался осенний семестр. Она окончательно отложила «Миссис Дэллоуэй», а Мэтт переехал в новый кабинет. Фиби стала вести свой первый курс как внештатный преподаватель и снова принялась рассылать заявки на работу. Каждое прощание перед очередным собеседованием было мучительным — словно репетиция настоящего расставания. Она звонила ему из гостиниц и чувствовала себя школьницей, которая пытается узнать о Мэтте всё по телефону. Расскажи ещё о маме, об отце, о маленькой собаке, которую ты держал на руках, пока она истекала кровью на улице, а десерты ты любишь шоколадные или цитрусовые, а озёра или океаны, кошек или собак, и почему мир вечно заставляет нас выбирать?

— Люди любят создавать ложные противопоставления, — говорил Мэтт. — Так понятнее.

В ноябре ей впервые предложили работу — должность с перспективой постоянного контракта в одном из колледжей Висконсина. Она нашла городок в интернете, изучала его, как книгу, и мучилась, не зная, что делать. Она понимала: это возможность. Но, представляя себя там, видела только своего отца — в кресле, в тёмной комнате, совершенно одного.

— Решать, конечно, тебе, — сказал Мэтт, и Фиби разочаровалась. Она не хотела решать сама. Хотела, чтобы решил он — чтобы он был капитаном.

Она ничего не решила. Читала черновики новой статьи Мэтта: исправлять его работу было легче, чем свою. Советы она облекала в вопросы: ты знаешь, какую форму принимает твоя аргументация? Если закрыть глаза, сможешь её увидеть?

— Пойдём в парк, — сказал он как-то днём.

Все их знакомые шли в парк. Все уже два дня были помешаны на затмении. Даже друзья, которые ни во что не верили, как будто считали, что оно что-то значит. Что в нём заключена метафора. Что оно каким-то образом что-то символизирует. И ей хотелось это почувствовать, что бы это ни было, поэтому она смотрела прямо в тёмную середину, где прежде было солнце. Красный свет должен был ослеплять, но с ними всё было хорошо, они были защищены. Они были влюблены, не говоря уж о специальных очках, держались за руки в парке, окружённом особняками, построенными во времена Всемирной выставки. Фиби казалось, всё это так прекрасно.

— Слушай, — прошептал ей на ухо Мэтт, — хочешь, поженимся здесь?

Он прошептал это так непринуждённо, что Фиби оторопела. Тем же тоном, каким сказал: «Слушай, давай выпьем пива». Словно их брак был чем-то настолько естественным, настолько живым, что рос вокруг них, как трава.

Глава 8

В полдень Фиби просыпается от громкого стука в дверь.

— Я знала, что ты этого не сделаешь, — говорит Лайла. Входит и встаёт перед зеркалом в ванной. — Как тебе эта шляпа?

Мать невесты была права, думает Фиби. Воображения у невесты маловато. Фиби не может представить, каково это — настолько не интересоваться другими людьми. Не может представить, как войти в чужой гостиничный номер, к человеку, который открыто собирается покончить с собой, и не спросить: «Как ты?» Она даже сеанс психотерапии в Zoom не могла начать, не спросив психотерапевта: «Как у вас дела?» Это её страшно раздражало: разве она платит ему не за то, чтобы не принимать в расчёт, что он тоже человек? Но стоило увидеть его лицо, как становилось совершенно очевидно: перед ней другой человек, — и она уже начинала думать, каково это — девять часов в день сидеть в Zoom и слушать, как такие, как она, рассказывают, что больше не хотят трахаться со своими мужьями.

— Слишком похожа на матросскую? — спрашивает Лайла.

— Смотря чего ты хочешь, — говорит Фиби. — Насколько сильно ты хочешь быть похожей на матроса?

— Вот сама не знаю, — говорит Лайла, словно это большая проблема.

Вчера равнодушие Лайлы показалось бы ей ещё одним доказательством собственного одиночества. Но сегодня утром это подарок. Потому что Фиби не может объяснить, что случилось ночью. Не хочет объяснять. У неё словно появилась тайна, общая только со вселенной — и с мужчиной из джакузи; тайна, которая станет одним из главных воспоминаний и будет с ней повсюду. Как воспоминание о знакомстве с мужем: оно так убеждало её в том, что жить стоит, что поддерживало целое десятилетие.

— Мы идём под парусом, — говорит Лайла. — Нэт и Сьюз сказали, что шляпа симпатичная. Но теперь мне кажется, им вообще нельзя доверять.

Лайла смотрит на океан за окном, словно мимо прошёл её бывший возлюбленный.

— Боже, как же мне, блядь, нравится вид у тебя из окна, — говорит Лайла. Выходит на балкон, садится. Вздыхает. — Честное слово, ты здесь единственная, кому я ещё могу доверять.

Фиби выходит следом и ждёт, когда Лайла заговорит: вот-вот, она уверена, невеста начнёт свой монолог. Но Лайла молчит.

— Почему ты не можешь доверять Нэт и Сьюз? — спрашивает Фиби так, будто знает их.

— Они вроде как мои лучшие подруги, но вчера спокойно дали мне ходить с едой в зубах и позориться, — говорит Лайла. — А после приёма началось: «Какой чудесный вечер! Какие прекрасные речи! Твоя мама была такая, такая, такая чудесная!» Ну уж нет. Они мою маму вчера вообще слышали?

— Мне показалось, под конец она всё-таки выправила дело.

— Нет. Ну извините, что я не разговариваю с утками, — говорит Лайла. — Господи. Всю жизнь эта женщина ждёт от меня того, чего матери, по-моему, от детей ждать не должны. И даже историю рассказала неправильно! Гэри не купил картину в первый день, когда мы познакомились в галерее. Он вернулся за ней через неделю. И мамы тогда вообще там не было!

Лайла снимает шляпу.

— И теперь я не понимаю, что имеют в виду мои подруги, когда называют что-нибудь чудесным, — говорит она. — Сьюз и Нэт с самого приезда только это слово и знают. «О, Лайла, Гэри такой, такой, такой чудесный!»

— А Гэри не чудесный?

— Он — Гэри.

— Не понимаю.

— Рождество — чудесное. Отпуск в Тоскане — чудесный. Прогулка на каяке по озеру — чудесная. Крошечные суфле, которые в ресторане надо заказывать за час, — чудесные. А Гэри чудесными не бывают. Они просто не для этого.

Фиби чувствует, как в ней просыпается преподаватель. Преподавателю всегда хочется сказать что-нибудь мудрое, чтобы студент задумался над собственными словами. Что-нибудь вроде: если ты не считаешь его чудесным, может, дело вовсе не в остальных. Ведь Лайла именно за этим сюда и приходит? Чтобы ей сказали правду о матросской шляпе?