Свадебные люди (ЛП) - Эспач Элисон - Страница 22

— Так какая у вас специальность, профессор? — спрашивает он. — Научная область? Не знаю, как это называется.

— Моя область — викторианская литература, — говорит она. — В основном романы. Брачные сюжеты. Всякие «Джейн Эйр».

— Книжка про девочку-сироту? — спрашивает он. — Или я путаю с «Энни»?

— Они обе сироты.

— То есть ваша область — это… сироты?

— Да, — шутит она. — Я специалист по… сиротам.

Она говорит, что её всегда тянуло к их историям.

— А вы… были сиротой? — спрашивает он.

— Нет. Но всегда хотела.

— А кто не хотел? — говорит он. — Вот кому хорошо живётся — сиротам.

— Вообще-то моя мать умерла, когда я родилась.

— Ага. То есть вы были на полпути к мечте.

— Но меня вырастил отец.

— Мне очень жаль.

— Да, настоящая трагедия. — Она смеётся. — Нет, он был хорошим человеком. Я его любила. Но смерть мамы так его подкосила, что большую часть времени его словно почти и не было рядом. В общем, кажется, я убедила себя, что родителей у меня, по сути, нет, а отцовским правилам подчиняться всё равно приходится.

— Сирота без полагающихся привилегий.

— Одиночество есть, а уличного авторитета нет.

— Странно, в каких вещах мы убеждаем себя в детстве, — говорит он. — Я вот в юности всё хотел, чтобы меня отмутузили как следует.

— Зачем?

— В кино парней вечно мутузили, и мне казалось, что это что-то вроде обряда посвящения. Будто я не смогу вырасти и стать настоящим мужчиной, пока мне не искривят к чертям носовую перегородку или ещё что-нибудь.

— Все настоящие мужчины так говорят.

— К сожалению, этого так и не случилось, — говорит он. — Я же всем старался угодить.

Он умолкает. Откидывается назад.

— Устали разговаривать? — спрашивает она.

— Нет, — говорит он. — Просто устал. Это вообще не похоже на разговор.

— А на что похоже?

— Будто просто сижу здесь, — говорит он. — Отдыхаю.

Потом смотрит на неё, словно немного удивлён тем, что она здесь. Словно не вполне верит в происходящее — как не вполне верит и она. Ей хочется протянуть руку, прикоснуться к нему. Хочется верить, что дальше может случиться что-то ещё более удивительное. Она уверена: ради этого мгновения и других таких же мгновений она и осталась жива.

— Понимаю, — говорит она.

Но в какой-то момент человек больше не может оставаться в джакузи, как бы ему ни хотелось. Слишком жарко. Тело не выдерживает. Она встаёт и вспоминает, что на ней только чёрное бельё.

Мужчина отводит взгляд.

— Простите.

— Не надо извиняться, — говорит она. — Это же я здесь в белье. Мне и извиняться.

Но она не извиняется. Даже не тянется за халатом. Просто стоит. Почему, собственно, белья надо стесняться больше, чем купальника?

— Честно говоря, я никогда не понимала, в чём тут логика, — говорит она. — Бельё прикрывает ровно те же части тела, но стоит сшить его из другой ткани, и оно вдруг становится неприличным?

— Я сам об этом задумывался, — говорит он. — Но почему-то это всё-таки совсем другое.

— Ну, — говорит Фиби.

Она могла бы пригласить его к себе в номер. А почему нет? Её брак закончился. Обручального кольца у него нет. И между ними что-то есть. В этом Фиби уверена: она так давно не чувствовала близости ни с кем, даже с собой. То, что возникло между ними, очевиднее всего на свете — сейчас она только это и чувствует.

Но Фиби колеблется. Прежняя Фиби никогда не делала первый шаг. Даже с мужем после нескольких лет брака — всегда ждала инициативы от него. Ей всегда было слишком стыдно признаться, что она вообще чего-то хочет, словно в самом существовании желаний было что-то унизительное. Но каково это — быть другой? Совершенно честно говорить о том, чего хочешь?

— Я хочу с вами потрахаться, — говорит она мужчине.

— О, — говорит мужчина. Он выпрямляется; расслабленности как не бывало. — Вот уж совсем не ожидал от вас такого.

— Я тоже, — говорит Фиби. — Просто подумала: раз уж мы тут совершенно откровенны…

— Раз уж мы совершенно откровенны, мне стоит сказать, что я…

— У вас кто-то есть, — перебивает она: вот и прежняя Фиби, спешит на выручку. Прежняя Фиби, уверенная, что знает все ужасные мысли в чужих головах, и потому произносящая их первой, словно это каким-то образом защищает её от правды. — Конечно.

Но он, кажется, не обижен и не смущён её словами. Несколько мгновений он молчит. Просто разглядывает её с любопытством, словно увидел в лесу какую-то редкую лань, которая исчезнет, стоит ему издать ещё хоть звук. И вдруг именно прежняя Фиби кажется дурой. Так защищается, так боится, так нелепа перед этой совершенно откровенной минутой, когда два человека просто хотят друг друга.

— Есть, — наконец говорит он.

Она кивает, запахивает халат и завязывает пояс.

— Ну что ж, искренне надеюсь, что на этой неделе кто-нибудь отмутузит вас как следует, — говорит Фиби.

— Спасибо, — смеётся он. — Я тоже.

Всю дорогу до лифта она улыбается. Стоит перед ним, а сердце бешено колотится. Она жива. Она такая настоящая. Кажется, ей под силу всё что угодно, и она принимается разворачивать остальные книги на полке. «Обитель радости». «Гекльберри Финн». Останавливается, только вытащив «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф.

Она держит «Миссис Дэллоуэй» в руках, словно послание от вселенной, хотя прежняя Фиби в послания от вселенной не верит. Это просто книга, принадлежащая отелю. Просто книга, которую, скорее всего, прислали, когда здесь оптом заказали книги в каком-нибудь букинистическом магазине. Но ещё это последняя книга, которую она так и не дочитала.

Она зажимает её под мышкой, входит в лифт — вот так книга и становится её.

У себя в номере она выбрасывает сигареты. Открывает мини-бар, который, если верить лежащим в номере буклетам, вовсе не мини-бар, а «холодильник для напитков». Достаёт комбучу с гуавой и гибискусом.

«Не ешь из мини-бара», — всегда говорил муж.

Но ей всё равно, что её обдерут. Она хочет, чтобы её ободрали. Для того и выбрала этот непомерно дорогой отель. Открывает банку, хмелея от восторга. Потом разворачивает подарочный пакет Лайлы и достаёт «Орео», которые не «Орео», потому что сделаны из любви, а не из трансжиров. Держит на ладони одно не-«Орео», а затем съедает всю пачку, как бывало с её мужем. До романа на стороне «Орео» были единственным, перед чем он терял самообладание.

«Они же чертовски вкусные, — говорил он. — Не понимаю, как кому-то удаётся остановиться».

И они правда были вкусные. Она откусывает печенье и думает: даже не-«Орео» чертовски вкусные.

Она открывает «Миссис Дэллоуэй». Больше не хочет думать о муже. О муже она думала уже столько раз, а вот «Миссис Дэллоуэй» ни разу не дочитала. Всегда объясняла себе это тем, что ей не нравится стиль Вулф: предложения, которые ходят по кругу, бесконечные мысли, разделённые точками с запятой; вот так; и так; а потом ещё и так.

«Если захотите научиться пользоваться точкой с запятой, у Вулф не учитесь», — говорила она студентам.

Хотя, будь Фиби честна с собой, ей пришлось бы признать: внутренняя жизнь миссис Дэллоуэй её не занимала. Миссис Дэллоуэй была слишком стара, слишком несчастна, слишком замужем; годы, которые тогда интересовали Фиби, у неё уже миновали. По тем же причинам Фиби терпеть не могла Септимуса — тот вернулся с войны, грозился покончить с собой, а когда он выпрыгнул из окна, она почувствовала себя преданной: книгой, Вулф и всеми остальными великими писателями, которые убили себя. Слишком страшно было знать, что вступить в брак — недостаточно. Что создать свои шедевры оказалось недостаточно, что побывать на Второй мировой оказалось недостаточно, что закончить лучшей ученицей школу, а потом лучшей студенткой колледж — недостаточно: отец всё ещё был подавлен. Всё ещё одинок, всё так же сидел в кресле и смотрел фильмы о войне во Вьетнаме.

Таким она его и нашла, вернувшись из Сент-Луиса после первого года аспирантуры: мёртвым в кресле. Решила, что это самоубийство, — именно этого она всегда боялась, — но потом увидела хлопья из опрокинутой миски у него на пузе и отвернулась. Инсульт, подумала она. Или, может быть, инфаркт. А когда снова взглянула на отца, горе ослепило её.