Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 73

— Но у тебя есть дети! Ты совсем не любишь их? — удивилась Муха.

— Какие же это дети, Муха! Неужели ты не видишь, что это два трупика?

— Но у тебя же есть муж! Неужели ты совсем не привязана к нему?

— Какой же это муж, Муха! Неужели ты не видишь, что это заводная кукла?

— З-ж-з-ж-з-ж… Но у тебя же есть дело!

— Какое же это «дело», милая Муха? Разве не видишь ты, что всё это — одна сплошная дырка от бублика?

Муха присела ко мне на плечо:

— Чего ты действительно хочешь? Скажи, не бойся! Я, конечно, не Золотая рыбка, но…

— Я хочу быть собой, Муха, — сказала я, и — в слёзы: известный сценарий!

— Это очень легко устроить, — сказала Муха и посадила меня на прозрачные, сотканные из Семи чудес света, крылышки: о, они отливали всеми цветами радуги!

— Как? Куда? — удивлялась я лёгкости своего тела. — Куда? Как? — недоумевала, нащупывая за спинкой крылья. — Это на самом деле? Это навсегда? Ты не обманешь? — не верила я.

— А как бы тебе хотелось? — Муха смотрела на меня пристально, словно оценивая.

— Мне бы хотелось.

Я иду по разделительной полосе дороги в направлении церкви: моя земная гостиница рядом. Церковь окружена проститутками — это их место. Они и не подозревают, насколько здесь нет вестей от Бога. Они влюблены в своих сутенёров! Да они только претворяются монашками!

Кто они — эти люди? Я никогда не говорила на их языке. Никогда не могла продеть полено их нитей в своё игольное ушко. И всё-таки я вышла. Свобода показалась хрупкой, почти нереальной — особенно в присутствии острокрылой подруги, говорящей на одном со мной языке.

Три года условно… Что это в сравнении с обретённой случайно мечтой?

Да: я как будто свободна. И, кажется, счастлива.

каденция

[МЕНЕДЖЕР МОЕГО ТЕЛА]

Он был так добр ко мне, Менеджер моего тела! Никогда не говорил, что занят или не может. У него всегда находилось время. Он всегда мог. Проблема была, разумеется, во мне.

— Что с тобой? — спрашивал он, а я отворачиваясь к стенке. — Перестань читать этот кошмар, — косился он на груду книг с причудливыми названиями.

— Нет, — протестовала я. — Об этом не может быть и речи.

— Но, в таком случае, мы не сможем… — он тяжело вздыхал.

— Да, и что я могу поделать? — вопрос с грохотом разбивался о воздух. Мы подбирали осколки несколько дней подряд, после чего всё начиналось сначала:

— Что с тобой?

После одного из таких разговоров я и обнаружила в шкафу энное количество скелетов — действительно, не сосчитать: униформы социальных ролей вызывали дикое раздражение. Я искала хоть что-то, соответствующее нынешнему состоянию, но тщетно, а потому курила чересчур много запретного зелья: ведь только так удавалось поговорить теперь с Менеджером моего тела! Тогда-то я и вышла на улицу голой: всё когда-нибудь случается в первый раз.

Нельзя сказать, что было холодно — нет, скорее, необычно. Людики почти не обращали на моё тело никакого внимания — только одна старуха замахала руками, но на том всё и кончилось: она выпала из окна на мостовую и разбилась. Тень Хармса склонилась над нею и иронично покачала головой: «Я же предупреждал! Не нужно быть такими любопытными! Каждый имеет право ходить голым — во всяком случае, нигде не написано, что этого нельзя делать!» Моё же тело, перешагнув через мёртвую старуху, направилось дальше: туда, где Лето плавило Асфальт, где Зима пускала в глаза замордованному Городу колючую «манку», где Осень танцевала под французский аккордеон, а Весна весело скидывала на общедоступные головы зазевавшихся прохожих сосульки. В общем, без передышки: Вивальди, Чайковский. О времена, о нравы, et cetera.

А там, где я… интересненькое пространство! Всюду валялись старинные платья и камзолы, расшитые драгоценными камнями и золотыми нитями, декольтированные блузы и узкие юбки до пят, пончо и плащи, свадебные наряды, шляпы и причудливые кепи, все мыслимые и немыслимые сарафаны, туники, сари, хитоны, а также костюмы, шубы, дублёнки, пальто, купальники, бельё кружевное и не кружевное, чёрное и красное, бежевое и белое, розовое и зелёное, прозрачное и непрозрачное, туфли и туфельки, тапки, кеды, ботинки, сапоги и сапожки, сандалии, гэта, пуанты, валенки и даже котурны… Всё это выглядело вполне сносным; многие вещи казались почти новыми, однако носить их моё тело отказывалось. Но хуже всего было, разумеется, то, что мы — я и оно — так и не узнали, чего именно хотим: так, от бессилия что-либо изменить и побросали тряпьё в костёр. Запахло жареным: точнее, палёной кожей.

Тогда-то, глядя на огонь, дым от которого обволакивал запахи издыхающего прошлого, я и задала вопрос Менеджеру моего тела. Он долго смотрел на него, моё тело, бережно гладя все выступы и впадины, а потом сказал:

— Ему больше ничего не подойдёт. Ты сама выбрала.

— Что? Что не подойдёт? — не сразу поняла я.

— Видишь ли… — он замялся. — От нафталина тебя тошнит, но его отсутствие здесь не предполагается.

— Получается, моё тело должно разгуливать голым? Или ты предлагаешь и его сжечь?

— Возможно. Ты ведь больше не хочешь играть… а не играть ещё рано. Ты находишься в некой промежуточной области: ни тут ни там. Тебя вообще как будто нет.

— Что же делать? — перебило Менеджера моё тело, перевернувшись на бок: оно впервые подало голос — голое, на снегу, очень хрупкое, живое и страшно одинокое среди всей этой мертвечины. И мне впервые — впервые! — стало его жаль… Так жаль, что я чуть было не переместилась в него окончательно.

— Постой, — остановил меня Менеджер моего тела. — Ты не чувствуешь ни тепла, ни холода, ни голода, ни жажды, ни боли, ни страха. Да?

— Да.

— Тебе хорошо?

— Да, но… — я с сожалением смотрела на тело, оставшееся так далеко. — Мне всё-таки нужно идти… Мне почему-то так кажется… Возможно, это глупо.

— Что ж… Не смею задерживать, — он как-то быстро сдался, неприятно усмехнувшись, — а то остынет!

— Это грубо! — что-то во мне съёжилось и с криком устремилось вниз.

— Не совсем, — покрутил хвостом Менеджер моего тела перед тем как исчезнуть.

Так мы остались с телом один на один. И оно сказало мне, моё тело: «Слышь… Не бойся! Твой trip обязательно закончится: срок исправительных работ истекает».

Я хотела спросить, откуда оно это знает, моё тело, но промолчала, ведь оболочка уже умащивала себя благовониями: «А пока — любить! Живо, живо! И не умничай!»

И мы пошли в мир — голые, любить: да и что оставалось? И нам было немножко грустно от того, что «это» — в последний раз. Но только совсем немножко.

альтерированная субдоминанта

[ОДУШЕВЛЁННЫЙ ПРЕДМЕТ ПЕРВОЙ НЕОБХОДИМОСТИ]

Живу два раза в неделю по две столовые ложки. Чайные съёжились. На сморщенные климаксом шеи похожи стали. Десертных нет: нет самого десерта. Приходится пользоваться тем, что имеется. Избегать длинных предложений. Говорить с паузами. С точками. И снова: юзать, что есть.

— Эй, ЧТО есть? Э-эй! Э-ге-гей!

Чок-молчок. Ноль целых ноль десятых… Чтобы жить два раза в неделю по две столовые ложки, нужно, чтобы чайные непременно съёжились. Тогда не будет выбора. Тогда исчезнут лишние знаки. Если те, конечно, бывают лишними. Если те, конечно, вообще бывают.

Как-то пошла на рынок. За чем-то Второй необходимости. Потому что Первой никогда не было. Или почти никогда. А на самом-то деле хотелось именно Первой. Что вам ещё?

Так вот. Хожу между рядами, хожу, прицениваюсь, выспрашиваю: «А сколько этот предмет? А у него необходимость какая? Ах, Вторая? Нет, не нужно!» — «А этот почём? А необходимость какая? Третья?! Что, я так похожа на идиотку?»

Ничего не нравилось мне, да и Первой необходимости опять не оказалось на всём рынке. Я, конечно, приказала себе не расстраиваться, а чтобы занять руки, купила малосольных огурцов, да и пошла домой. И только картину эту представила — ну, как сижу на полу да огурцы-то ем, — тут и окликнули: