Карлсон, танцующий фламенко. Неудобные сюжеты - Рубанова Наталья Федоровна - Страница 72

— Тепло ли?

— Тепло!

— Тогда ещё разок, — усмехнулась Дама.

На этих словах что-то подбросило меня сначала вверх, затем сильно пригнуло, и лишь потом я зашаталась из стороны в сторону. Измученная, но не сдавшаяся (кому? чему?), я встала на четвереньки и огляделась. Итак, я находилась в некоем пространстве, из которого необходимо было выбраться. Помимо него существовалоещё одно — то, в которое предполагалось попасть, чтобы сохраниться как вид. Увы, требовался пропуск, а я не знала, в каких заведениях выдают такие штуки, и есть ли они вообще, эти заведения. И где.

— Госпожа Обвиняемая, говорите по существу, не прикрывайтесь псевдолитературными излишествами! Что вы можете сказать в своё оправдание?

Я растерялась. Я давно не прикрывалась излишествами, тем более псевдолитературными. Я просто так говорила. Речь моя текла легко, без надрывов и надломов, без намёков скользких или прозрачных — я жила, дышала именно в этом ритме, и ни в каком другом. Что я могла сказать Им в своё оправдание? Что?

— Госпожа Обвиняемая, вы намеренно отходите от темы! Говорите по существу! — прогремели Они. И снова — соль, соль, соль… Тонны грязной соли на моё кровоточие!

Моя суть, всё моё естество всегда противилось Их существованию. Я замолчала, а потом расхохоталась — вульгарно так расхохоталась, будто находилась не в зале суда, а на собственном эшафоте, выполненном по спецзаказу модным дизайнером: штучное исполнение. «Мата Хари, привет тебе, милая!» — Не слышит…

— Госпожа Обвиняемая! Вы признаны дееспособной и вменяемой!

Соль, соль, соль, сплошная соль! Всю жизнь — одна сплошная соль вместо имбиря и корицы! Я — ломаная линия, нанизывающая на себя пёстрые слова, тугая леска, колючая проволока! Я — бельевая верёвка, приговаривающая шею героини к ежедневному повешению! Идеальная пропорция хромоты и изящества, ужаса и чуда, распущенности и целомудрия — да я только претворяюсь мёртвой! Направо пойду — свободу потеряю. Налево — буквы забуду. Назад оглянусь — сгину. ОНИ всё смотрят и смотрят своими сальными: им, конечно, нравится моё тело. Разглядеть кое-что ещё ОНИ не в состоянии. Я для них — гей, не раскаявшийся в «дезориентации», олэй!.. А Чёрная Курица меж тем прохаживается по залу суда, забывая оставить мне волшебное зёрнышко. Пока я не знаю, смогу ли сбежать. Но только пока.

— Госпожа Обвиняемая! Суд признаёт вас виновной во всех смертных, а также в грехах средней и лёгкой тяжести. До конца дней вы будете лишены Свободы, если не измените ход ваших мыслей. До конца дней будете лишены букв, если не отыщете правильный сюжет. Однако у вас есть одно смягчающее обстоятельство: вы ещё мыслите и, следовательно, хм, существуете. Суд приговаривает вас к трём годам брака (условно) с тем, чтобы вы выполнили предъявлённые требования. В противном случае вас ждёт чрезвычайно болезненная кончина и пытки (посмертно). Ваш муж уже ожидает вас: можете проследовать к нему прямо сейчас.

«Курочка, Курочка, скажи на ушко, как тут быть, что поделать? Помоги, научи, уж я тебя отблагодарю! В чём провинилась я, что хотят они сгноить меня заживо? Что сделала, чтоб так надо мной измывались? Что совершила, чтоб дали мне ТРИ ГОДА БРАКА УСЛОВНО?! Чернушка, одари зёрнышком, защити, унеси, спаси! Век не забуду доброты твоей…»

Чёрная Курица расхаживает по залу суда. Её никто, кроме меня, не видит — не слышит.

— Не хочу-у-у-у-у! — вот он, муж: на пороге. Суженый, ряженый, свадебкой загаженный…

Муж глядит настороженно на моих конвоиров: он ещё не знает, нет-нет, не знает, что…

О, чудесный перформанс! Презентация реального совокупления! Всеобщая медитация на коитусе! Народу — тьма-тьмущая: все записались в соглядатаи — как пропустить зрелище? Свадебка-то пышная: в платьице траурном, в костюме женильном, с кандалами золотыми! Как невеста хороша, как свежа, так трогательна! А как трепещет! А как ресницы дрожат! Молодых показывают по всем каналам: «ВСЕМ-ВСЕМ-ВСЕМ! ОТ ХАЛДЕЙСКОГО ИНФОРМБЮРО!..»

Гостей и не сосчитать. Скатёрок самобранных — то ж, подарков дорогих, — страшно сказать! Жених весь в красном, на лице маска с прорезями для глаз. Невеста в чёрном, грудь обнажена: клеймо так и горит. Дамы делают вид, будто отворачиваются, господа любопытствуют, а невесте хоть бы хны: идёт себе, глазами сверк-свирк, — того и гляди взлетит! Среди приглашённых пересуды — кто такая да откуда взялась, а она, знай себе, вышагивает! Пониже спины у неё хвост, словно у крысы — так она этим хвостом и размахивает, пыль гоняет. А жених-то её всё к возвышению подталкивает — ближе и ближе, ближе и ближе… И вот уж на ложе кладёт, уж на глазах у всех платье срывает: а невеста-то — горбунья морщинистая с грудью обвислой, на левой — клеймо то самое… Жених как отшатнётся, а она — в смех: голосом молодым звонким хохочет! Он, не дурак будь, за хвост её, и — на пень голову. Топор занёс: лезвие острое на солнце так и блеснуло — хвать! — покатилась голова прямо в корзину: губы только что-то шептали… Народ ахнул — и давай по новой закусывать: не пропадать же добру, вон сколько пирогов напекли. А как закусили, так с неба голос невесты и раздался — слов только не разобрать, крик один. И Курица Чёрная над столом пролетела — шух! — только её и видели.

А как истаял крик, так и проснулась: смотрю — супружник мой новый по щекам бьёт, водой поливает, в чувство приводит. В новую bla-bla-жызнь зовёт: так и пошла.

Итак, реальность приобретала новые краски. Иные. Более-менее тусклые, ведь Суд постановил: а) покаяние; б) степенность; в) замену старой, родной, кожи, на новую, неродную; г) слияние с биомассой.

Суд обещал за это: а) сохранение существования; б) материальные дотации.

Суд не учёл одного: ихненькие клятвы на Несвященной Книжонке мало трогали меня — так «клясться» я могла ежедневно. Я только выжидала момент, чтобы сбежать. «Вон! Вон, сука!» — я хлестала себя по щекам, болезненно реагируя на детский плач, доносящийся из маленькой спальни: выродки не давали покоя ни днём ни ночью — все три условных. Лишали последнего: времени, и тогда я уже не подходила к ним. Не брала на руки. Не отзывалась на плач. Иногда, правда, жалость пересиливала — вероятно, это было именно жалостью, но никак не любовью: так бывает.

О! ОНИ убивали меня целенаправленно. ОНИ дали мне всё из того, что я больше всего ненавидела и чего пуще смерти боялась. Расквитались сполна: забрали меня у себя самой. ОНИ отправили меня не только «в дом», но и «на работу». Чтобы я чувствовала себя полноценной женщиной, способной не только к репродукции. ОНИ выписали мне пропуск и начислили жалованье, навязали разговоры о витаминах, корпокультурку и кое-что ещё. О, ОНИ не убили меня сразу! ОНИ оказались куда более жестокими, чем я предполагала — то и дело отрезали от меня по малюсенькому кусочку, готовя пикантное лакомство: лакомство из моих кровоточий, приправленных корицей, — я так любила её в детстве! ОНИ заставляли меня покупать контрацептивы, читать профессиональную литературу и постоянно ходить: куда-то, зачем-то, всегда! ОНИ вынудили меня не делать Самое Главное — ИМ нет прощения!

Но ещё… ещё я никак не могла простить себя: увы, ОНИ были здесь уже не при чём. Я боялась — оказывается, всю жизнь просто боялась жить так, как хочу.

— Как ты хочешь жить? — спросила меня однажды Муха, пролетающая мимо: её прозрачные крылышки сверкали на солнце.

— Не улетай! Пожалуйста! Не улетай, останься со мной! Видишь, Чёрная Курица не смогла помочь. Или не захотела… А может, я не заслужила? Не заслужила счастья?

— Какого именно? — уточнила Муха. — Смотря что понимать под «счастьем».

— Свободу и Любовь. Любовь и Свободу. Я не знаю, что для меня важнее — ведь когда нет Любви, Свобода болеет, а когда нет Свободы — болеет Любовь, — пробормотала я что-то вроде этого.