Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 31

— Я об этом ещё не думала.

— А бал уже скоро. Я непременно позабочусь о том, чтобы ваша семья получила приглашение.

— Благодарю вас. — Я наконец вспомнила о приличиях и удосужилась присесть в реверансе. — Варвара Петровна будет очень рада.

— А вы? — Корсаков сощурил глаза, и мне на миг показалось, что мы остались одни.

Э-э-э… он что, подкатывает ко мне? Да ну…

Я не успела ответить, как Корсаков задал следующий вопрос:

— Надеюсь, вы любите танцевать кадриль.

О Боги! Это мне ещё за какие грехи?

— Очень, — ответила я и повернулась к Карлу Генриховичу, надеясь перевести разговор на другую тему.

Фотограф не подвёл.

— Я могу переснять, — торопливо сказал он, — если вас не устраивает раскраска.

— Не надо. — Корсаков снова посмотрел на снимок. — Интересное решение. Ставьте под стекло.

— Может, сделать полностью цветным? — с воодушевлением предложил Карл Генрихович.

— Оставьте так, — усмехнулся предводитель дворянства.

Карл Генрихович забрал футляр и вышел.

В зале стало тихо. Марфа стояла у входа, делая всё, чтобы приличия были соблюдены. Я уже знала, что незамужней девице оставаться наедине с мужчиной никак нельзя. Но для предводителя моя служанка, похоже, была чем-то вроде мебели.

Корсаков повернулся ко мне и поинтересовался голосом с теми самыми бархатными нотками, которые смутили меня ещё при первой встрече:

— Вы меня таким видите, Екатерина Павловна?

Он смотрел на меня, и в глазах у него плясали едва заметные лукавые искорки.

Глава 15

Портрет

Когда это я в последний раз заливалась краской? И не вспомнить. Замужество и два неудачных романа после него отучили меня от смущения, зато научили никому не верить, особенно красивым мужчинам.

Но юный Катин организм с такой готовностью выбросил гормоны на взгляд Корсакова, что я невольно подумала, а не влюблена ли была девушка в обворожительного предводителя. Появилось ощущение, что полыхнули не только щёки, но и шея, укутанная шалью, а возможно, даже кисти рук, спрятанные в муфте.

Э-э-э, Катюша, ты куда? Он нам по возрасту не подходит. Тут лет пятнадцать разницы. Хотя… Хорош гад, тут не поспоришь.

От предводителя явно не укрылось моё смущение, и его губы тронула довольная улыбка, которая быстрее, чем логические рассуждения, вернула мне способность мыслить здраво.

Да ты у нас, мил человек, не иначе как дамский любимчик. Слишком самоуверен. Опасный тип. Такому ничего не стоит разбить сердце наивной девушки. Так что тормозим.

Медленно выдохнув, чтобы успокоить пустившееся вскачь сердце, я вдохнула и включила деловой тон:

— Всё так, Алексей Дмитриевич. У каждого человека есть индивидуальные черты. Фотографы и художники просто обязаны их подмечать.

Кажется, у меня получилось перевести разговор в профессиональное русло.

Корсаков улыбнулся, приняв тон, на этот раз без подтекста. Я даже испытала мимолётное разочарование.

— Как дела у «Светописи»? Уже разобрались?

— Почти, — коротко ответила я.

— Если возникнут затруднения юридического свойства — с арендой, с договорами — я в вашем распоряжении. Это моя прямая обязанность до вашего совершеннолетия. Вы можете обратиться ко мне через Дмитрия Александровича.

— Благодарю. Пока всё нормально. Если только…

— Если что?

— Если только нас не выселят, отказавшись продлевать аренду.

— Договор у вас есть, насколько я помню. Вы внимательно его прочитали?

Я вздохнула.

— Могут выселить, предупредив за три месяца. А я даже не знаю, есть ли в городе подходящие помещения.

— Отказать вам в аренде Фёдор Степанович в полном праве. — Корсаков развёл руками. — Разумеется, если при этом не будет нарушен подписанный обеими сторонами договор. В любом случае то, что у вас будет три месяца в запасе, хорошо. Насчёт подходящих помещений я постараюсь узнать в ближайшее время. Какие требования?

— Большие окна с северной стороны для основного зала плюс максимально закрытое помещение под мастерскую. Хорошо бы прилегающий садик. Батюшка тут всё обустроил. Боюсь, это не перенести в другое место.

— Отчего ж не перенести? — В зал вернулся Карл Генрихович с футляром в руках. — Перенести можно всё — вопрос куда. Я все помещения в округе знаю. В центре подходящих точно нет. А на окраине… кому мы там будем нужны? Вот возьмите ваш портрет, Алексей Дмитриевич. Вы точно уверены, что не хотите переснять?

— Точно.

Корсаков принял футляр у фотографа, откинул крышку и ещё раз взглянул на снимок.

— Отличная работа и… с индивидуальными чертами. — Последние два слова предводитель произнёс, как мне показалось, со скрытым смыслом, отчего меня снова бросило в жар. Хорошо, что на меня в этот момент никто не смотрел.

— С чем? — растерянно спросил Карл Генрихович.

— Оригинальный подход, говорю, — частичная раскраска, — совершенно серьёзным тоном ответил Корсаков. — Насчёт помещений я спрошу городского голову. Но всё же прежде, если не возражаете, Екатерина Павловна, я бы взглянул на договор, вдруг вы там на какие-нибудь тонкости не обратили внимания.

Хорошая мысль. Предводитель в этом наверняка лучше меня разберётся. И, вроде как, опека входит в его обязанности. Надеюсь, я ему ничего, кроме спасибо, не буду должна.

— Да, конечно, но как мне его передать вам?

— Дмитрий Александрович приглашал меня на обед в эту пятницу. Я готов после обеда в его кабинете ознакомиться с документами.

— Благодарю вас, Алексей Дмитриевич, — искренне сказала я, приседая в реверансе.

Корсаков поклонился, затем попрощался с фотографом и уже собирался выйти, когда Карл Генрихович, не дожидаясь его ухода, обратился ко мне:

— Катерина Павловна, первый клиент будет только минут через сорок. Вы, если поторопитесь, можете прямо сейчас заняться портретом Марфы Григорьевны. Всё, как вы хотели: весь процесс от начала и до конца.

Успев заметить, как удивлённо приподнялись брови Корсакова, я, не тратя ни мгновения, рванула вглубь помещения, бросив:

— Нянюшка, вперёд! Салоп снимай, мою шаль — на плечи, и в зал.

Какое же это было облегчение сбежать из-под взгляда предводителя! А мой поспешный уход и впрямь был похож на бегство.

Интересно, что он подумал? Да ладно, что хочет, то пусть и думает.

Я юркнула в подсобную комнату. Марфа, не отставая, следом за мной.

— Видано ли дело — на прислугу дорогие средства тратить, — проворчала она, пока я снимала шубку.

Я посмотрела на неё и поняла: она просто волнуется. До этого момента фотография для неё была чем-то далёким, доступным хозяевам, но не простым людям.

— Нянюшка, а у тебя есть родственники?

Я живо представила, как дам ей отпуск и она отвезёт родне свою фотографию.

— Как не быть. Сестра в деревне осталась.

— А… семья?

Само вырвалось. Я тут же пожалела, что спросила.

— Как сына в солдаты забрали, так муж запил, а зимой в сугробе замёрз.

— А сын? С ним что?

— Не ведаю. Неграмотный он, ни весточки не было. Даже жениться не успел. Двадцать лет прошло, как забрали его. А там вы родились, и ваша матушка увезла меня в город.

Я замерла. Стало трудно дышать. Получается, у Марфы никого не осталось, кроме Кати Вересаевой.

— Прости меня, — прошептала я.

Няня внимательно посмотрела мне в лицо и неожиданно улыбнулась тёплой улыбкой, от которой морщинки лучиками разбежались вокруг глаз.

— Чего уж там. Господь знает, как лучше.

А я неожиданно поняла для себя, что теперь в этом мире и времени я отвечаю не только за себя.

В подсобку заглянул Карл Генрихович.

— Екатерина Павловна, какой задник готовить?

— А что есть?

— Летний парк вы уж видели. Есть парадная лестница, как во дворце с колоннами, её очень чиновники любят. Сад с кустами роз — для дам.

Карл Генрихович покосился на Марфу, одетую в тёмно-синее строгое платье.