Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 30

В глазах Карла Генриховича мелькнуло тревожное выражение.

— Но как же, Екатерина Павловна…

Ну ещё бы ему не испугаться. Я всё-таки хозяйка и если волевым решением возьмусь испортить репутацию заведения, кто ж мне помешает?

Вот только такого у меня в планах не было.

— Не беспокойтесь, Карл Генрихович, на двух ваших клиентов я не покушаюсь. Если позволите, я бы поучилась на вас или на… Марфе Григорьевне. И строго под вашим руководством.

Лицо фотографа просветлело.

— Разумеется, Екатерина Павловна. — Он впился оценивающим взглядом в Марфу Григорьевну, словно только сейчас впервые её увидел. — Может неплохой портрет получиться.

Няня всплеснула руками.

— Да что вы такое выдумываете, барышня? Оно ж всё денег стоит, чтоб на меня тратить.

— Так, обучение завсегда денег стоит, — сказал Карл Генрихович.

— Баловство это, — проворчала Марфа.

Сомнения её мне были понятны. Одно дело — я взялась за управление «Светописью», чтобы сохранить дело Вересаевых, и совсем другое, если я начну возиться с реактивами, как наёмный работник.

Хлеб у Карла Генриховича я и не собиралась отнимать, но как объяснить няне, что, пока своими ручками всё не попробуешь сам сделать, сложно придумать что-нибудь толковое для улучшения ситуации. Рассказывать ей о разнице фотопроцессов я не собиралась, да и самой пока знаний недоставало.

Домой мы шли пешком. В голове крутилась мысль насчёт серии характерных портретов, настоящих, где люди не стоят или сидят мумиями, глядя в объектив, а живых.

Взять, к примеру, Марфу: простое доброе лицо, лучики морщинок у глаз, руки неухоженные, привыкшие к труду.

Можно такой портрет сделать, что вся её жизнь в нём отразится.

Как только добиться, чтобы напряжения в лице не было? С выдержкой двадцать-тридцать секунд сложно.

Дети, опять же. Их бы в движении ловить, с мимолётными эмоциями. А для этого и нужно технологию менять и под открытое небо выходить, где света больше. Выдержка, правда, тоже не идеал. Но три-четыре секунды всё же лучше, чем двадцать.

— Нянюшка, — позвала я Марфу, когда, приняв у меня шубку, она отправилась на кухню, чтобы распорядиться насчёт обеда. — Ты сама тоже не забудь пообедать. А потом подумай, что надеть для снимка.

Марфа покачала головой. Чувствовалось, что моя идея ей по-прежнему не нравится, но ответила:

— Да что тут думать? Одно, чай, платье, в котором в церковь на большие праздники хожу.

— Шаль есть?

Она задумалась.

— Есть, только она для тепла. В люди в ней не выйти.

Ладно, шаль свою возьму.

Я поднялась наверх и в ожидании обеда первым делом полезла в комод за договором.

Как же непривычно читать рукописный текст, даже если почерк каллиграфический, тем более что пришлось продираться через «–яти». Почерк был не отцовский и тем более не Шубинский. Должно быть, договор заключался в государственном учреждении.

Интересно, а в скольких экземплярах это делают: в двух — по количеству сторон или в трёх? Ксерокопии тут не в ходу, это всё ручной труд. Оставляют они себе экземпляр или нет? Было бы неплохой подстраховкой.

Ну да ладно, с этим — потом. Я вчиталась в текст. Сумма, сроки оплаты. Увы, отец действительно подписался на оплату за год вперёд. От этого не отвертеться. Помесячно было бы удобнее.

Ага. Вот и то, что помешает Шубину выставить меня из помещения:

«В случае расторжения договора по инициативе арендодателя таковой обязуется уведомить арендатора не менее чем за три месяца до даты освобождения помещения, принимая во внимание сложность и специфику оборудования оного. При несоблюдении срока уведомления договор считается продлённым ещё на три месяца на тех же условиях».

Шубин показывал помещение новому клиенту сегодня утром. До конца аренды осталось полмесяца. Значит, до мая время у меня точно есть, если только…

Что, если он подсуетился и передал такое уведомление Варваре Петровне, как представителю моего опекуна? Едва ли. До вчерашнего дня у него в планах было присвоить «Светопись» вместе со мной.

Будем считать, что уведомления не было. Значит, три месяца есть.

Я перевернула лист.

«Все улучшения, произведённые арендатором за собственный счёт и неотделимые от помещения без ущерба для оного, включая насаждения, строения и сооружения на прилегающей территории, подлежат возмещению арендодателем по рыночной стоимости, ежели арендатор не пожелает воспользоваться правом на вывоз и перенос означенного имущества на иное место; буде же арендатор изъявит таковое желание, арендодатель обязан предоставить ему для сего надлежащий срок, не менее одного месяца со дня уведомления о расторжении договора».

Беседка. Яблоня. Сирень. Чубушник.

Деревья и кусты — понятное дело, с собой не заберёшь. А беседку я пока не удосужилась посмотреть. Наверняка Павел Александрович её делал с учётом красивых городских фотографий.

Я убрала договор обратно в комод.

Обед принесла вторая девушка, Полина. На этот раз меня порадовали куриным супчиком, котлетой с тушёной капустой и мочёными яблоками. На третье — компот из сухофруктов.

Какое-никакое, а разнообразие было.

Я ела и думала о договоре. Вечером поговорю с дядей, не было ли уведомления. А то поставят перед фактом, скажут, что предупреждали. Он, понятное дело, не в курсе. Но самой Варвару Петровну спрашивать не хочется.

Пока что в любом случае надо успокоить Карла Генриховича, не нагружая его подробностями, и подумать о том, где поискать другое помещение.

Не только потому, что Шубин может почти в любой момент решить, что мы там лишние. Мне и самой не очень комфортно в доме, который принадлежит несостоявшемуся жениху. Интуиция подсказывает, что сюрпризы от этого типа, охочего до молодых невест, ещё будут.

После обеда я торопливо собралась, велела Марфе взять мою шаль и направилась в «Светопись».

Колокольчик звякнул. Я вошла и первым делом в зале для посетителей увидела Корсакова. Он, похоже, только что вошёл: на меховом воротнике снег ещё не стаял. Карл Генрихович как раз входил со стороны мастерской с футляром в руках. Упс. Как же я вовремя!

— Вот извольте взглянуть, всё ли вас устроит, прежде чем я вставлю стекло.

Мне захотелось провалиться под землю.

Корсаков открыл футляр. Помолчал секунду.

— Не помню, чтобы я просил раскрасить.

— Раскрасить? — удивился фотограф. — Но я не…

Он заглянул в футляр и открыл рот. Потом медленно перевёл взгляд на меня с выражением: «Я так и знал, что проблемы будут».

— Простите великодушно, — сказал Карл Генрихович обречённо. — Недосмотрел, перепутал, должно быть, с другим портретом.

Очень благородно с его стороны взять на себя ответственность. Однако не очень хорошо начинать сотрудничество с подставы.

— Неправда. — Я шагнула вперёд. — Карл Генрихович тут ни при чём. Это я сделала. Мне показалось, так будет лучше.

Корсаков перевёл взгляд с фотографа на меня. Бровь удивлённо изогнулась.

— Моя вина, — поспешил выступить в мою защиту Карл Генрихович. Екатерина Павловна сегодня раскрашивали снимки, должно быть перепутали. Мне нужно было убрать его в сторону.

— Раскрашивали снимки? — с удивлением переспросил Корсаков, изучая меня, как диковинную зверушку.

Я вспыхнула.

— А что в этом такого? — с вызовом спросила я. — Я хочу ознакомиться со всем, что делается в «Светописи». Считаете, что это не женское дело?

— Скорее необычное занятие для юной девушки.

— А что считается обычным занятием? — Я начала закипать. — Вышивание? Сплетни с подругами?

— Наряды, подготовка к губернаторскому балу, танцы, — мягко ответил предводитель.

О бале и о приглашении, которое Варвара Петровна требовала от дяди, я, конечно же, слышала, но были у меня сомнения, что справлюсь с танцевальными па этого времени. На всякий случай я осторожно сказала: