Не дёргайся, граф! Снимаю! (СИ) - Томская Светлана - Страница 29

— Щёки — самую малость. Губы — чуть насыщеннее. Воротник белый подчеркнуть. И не торопиться. Но это всё не раньше, чем высохнет лак.

— И сколько он будет сохнуть?

— Часа два, не меньше.

— А это уже готовые? — Я указала на три обтянутых бархатом футляра, лежащих на чистом столе.

— Вчерашние заказы, — пояснил фотограф. — Сегодня придут забирать.

— Можно посмотреть?

— Отчего ж нет. Две полностью готовы, одна пока без стекла, но это минутное дело.

Карл Генрихович уложил пластину с фотографией Тёминого семейства на тряпицу и вышел, чтобы встретить нового клиента.

А я открыла первый футляр. Семейная фотография — пожилая дама и молодой мужчина. Вероятнее всего, мать и сын. На следующей был бравый офицер с закрученными, как в историческом кино, усами.

Откинула крышку третьего и сразу же закрыла её. Сердце забилось неприлично громко.

Как же это глупо так реагировать на фотографию мужчины, с которым едва знакома.

Глава 14

Синие глаза

Я постаралась выбросить из головы предводителя команчей… то есть дворянства, и снова принялась разглядывать фотографию Тёминого семейства.

Лак сохнет два часа. Это невыносимо долго, когда всё уже готово и остаётся только ждать. Надо бы на это время чем-нибудь заняться. Выручил Карл Генрихович.

Он вернулся через полчаса, заменил плошку с маслом в красном фонаре и принялся за обработку новой пластины. Переложив её в фиксаж, Карл Генрихович отдёрнул штору и подошёл ко мне, неся в руках несколько листов бумаги.

Я с готовностью кивнула.

— Птички? Сделаю.

Хорошее дело оригами: увлекательное и отвлекательное. Каждый журавлик — около двух десятков сгибов. И всякий раз надо аккуратно совместить уголки, разгладить сгиб ногтем, полюбоваться результатом, а ещё по готовности проверить, машет ли журавлик крыльями.

Карл Генрихович периодически заходил и посматривал с одобрением на увеличивающееся поголовье птиц. Помимо журавликов я сделала несколько бабочек и три тюльпана.

Прошло уже довольно много времени. Выданная мне бумага закончилась.

— А как определить, высох ли лак? — спросила я, когда Карл Генрихович заглянул в очередной раз.

— На ощупь. — Карл Генрихович тронул краешек пластины и одобрительно кивнул. — Готово. Я сейчас. Только скажу клиенту, что его фотография получилась.

Вскоре он вернулся и ещё раз тщательно осмотрел снимок.

— Если вам интересно, Екатерина Павловна, мы могли бы прямо сейчас заняться раскраской.

— Очень интересно, — уверила его я.

Карл Генрихович взял кисточку и придвинул к себе пластину. Я затаила дыхание. Фотограф работал неспешно и аккуратно — сначала слегка мазнул по щекам, уделив больше внимания матери семейства и её дочери, создав им едва заметный румянец. Отцу и сыну раскрасил лица ближе к бледному цвету кожи — так, оживил слегка. Губы сделал более насыщенными. Подчеркнул белизну воротника у рубашки отца семейства. Кружевной воротник матери сделал более тёплым. Придал кремовый оттенок платью девочки и насыщенным синим раскрасил платье матери. Самой тоненькой кисточкой чуть тронул глаза. Только сейчас я сообразила, что у мужчины глаза были тёмные, а у матери и у детей — голубые. Я ведь это видела, но вспомнила только сейчас. А Карл Генрихович, оказывается, все эти детали зафиксировал сразу же профессиональным взглядом.

— Краску всегда лучше недобрать, чем перебрать, — приговаривал он в процессе работы. — Лишнее не уберёшь.

Я следила за его рукой. Кисточка едва касалась поверхности и тем не менее в движениях чувствовалась твёрдость.

Закончив с людьми, фотограф уже с привычной уверенностью раскрасил пейзаж на заднем фоне.

И я поняла, что это мне тоже нужно.

— Карл Генрихович, а у вас нет каких-нибудь старых неудачных снимков? Я тоже хочу так научиться.

Он кивнул.

— Как не быть. Брак всякий бывает: передержка, недодержка, пятна. Пока есть на чём снимать, я старые не смываю. Только лакированных из них всего две. А без лака покраска держаться не будет.

— А на остальных я могу попробовать процесс лакировки?

— Разумеется, Екатерина Павловна.

Фотограф встал, порылся в большой коробке на нижней полке стеллажа и выложил передо мной две пластины. На первый взгляд я даже не заметила в них огрехов. Пришлось присматриваться. На обоих неудачных снимках были дети, что подтверждало слова Карла Генриховича о сложностях работы с малышнёй.

Я с тоской подумала о том, что не очень вникала в подробности сухого желатинового процесса — откладывала на потом. А куда было спешить, если интернет был всё время под руками? А при сухом желатине выдержка короче. С детьми сразу же стало бы проще. Но что есть, то есть.

Я взяла кисточку.

Первый мазок получился слишком густым — щека престарелой дамы стала неестественно розовой.

Карл Генрихович подбодрил меня.

— Почти нормально. У мадам были очень густые румяна.

Я мотнула головой. Оправданий нам не надо. Нам нужно совершенство во всём.

Следующая щека дамы получилась бледнее. Первую пластину будем считать пробной. Я экспериментировала с касанием, с количеством краски и воды.

Карл Генрихович подсказал мне, что невысохшую краску с лака легко смыть. И я смывала влажной тряпкой, протирала сухой и пробовала снова.

Минут через двадцать рука наконец подстроилась под новый вид работы, и я, уже не останавливаясь, без правок раскрасила вторую пластину.

— Вот это уже совсем недурно, — сказал Карл Генрихович. — Очень даже недурно. Я бы лучше не сделал. Думаю, вам нужен перерыв.

— Да я, пожалуй, схожу пообедаю. Много ещё сегодня клиентов?

— После обеда двое.

— Тогда я сейчас птичек сделаю, потом пообедаю и вернусь. — Прочитав сомнение в глазах фотографа, я поспешила уточнить: — Я не собираюсь всё время стоять у вас над душой, но мне очень нужно от начала до конца освоить процесс коллодия. Есть у меня одна идея…

Бровь фотографа вопросительно приподнялась.

— Вы ничего не слышали о сухом желатиновом процессе?

Карл Генрихович в задумчивости пожевал губами.

— Была одна статейка, — осторожно начал он. — Но там сплошь намёки и ничего конкретного. А вам удалось узнать больше?

— Пока нет уверенности, — уклончиво ответила я. — Тут только на ощупь, как в тумане. Но в начале мне нужно в процессе мокрого коллодия подробнее разобраться.

— Хорошо бы, — покачал головой Карл Генрихович.

Звякнул колокольчик, и он вышел.

Так сейчас надо помыть за собой кисточки, убрать краски и закончить с журавликами.

Я потянулась к кувшину с водой, но остановилась. Футляр с фотографией Корсакова лежал в заманчивой досягаемости. Фотография была покрыта лаком, а до стекла у Карла Генриховича руки ещё не дошли.

Кисточка уже была в руке. Я обмакнула её в синюю, разбавила совсем немного и поднесла к пластине.

Рука не дрогнула.

Два лёгких прикосновения, и глаза на портрете стали синими.

Вот какого ёшкиного кота я это сделала?

Я вымыла кисти и закрыла краски, стараясь не думать о своей самодеятельности. Подумаешь… Не понравится — переснимем.

В голове крутились одновременно два ощущения: первое — это было лишнее, второе — а что в этом такого.

Мысль же о том, как воспримет Корсаков мою самодеятельность, я старалась отогнать.

Случайно. Даже не поняла сразу, что это его снимок. Просто попался под руку, когда раскрашивала другие.

Когда вернулся Карл Генрихович, передо мной на столе лежали пять журавликов, две бабочки, и я заканчивала складывать лилию — для разнообразия.

— Ваша сопровождающая волнуется, — сказал фотограф.

Из-за его спины выглянула Марфа Григорьевна.

— Катерина Павловна, время позднее, вам бы отобедать.

Я послушно поднялась. Всё, что я могла сделать, уже сделала.

— После обеда вернусь, — повторила я в дверях скорее для няни, чем для фотографа. — И я бы хотела попробовать полностью всё сделать от начала до конца.