Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 4

— Человек с орденом, — сказал Робертс.

— Скучает?

Королева приложила руку к груди, потом указала в сторону моря. Потом снова изобразила ленту.

Левенштерн кашлянул в кулак.

— Кажется, да, — сухо сказал Робертс.

Вот ведь Николай Петрович. Хоть и ипохондрик, а вишь ты. Орел!

И тут в голове всплыло воспоминание.

Череп. Горнеров проклятый череп!

Мне до сих пор не удалось его добыть. Удивительное дело: на всём острове ни одного черепа на продажу! Для людоедов это какой-то странный дефицит. Повезло же приехать в тот момент, когда у них мир со всеми соседями…

В другой ситуации можно было бы рискнуть: залезть на местное кладбище, снять череп с какого-нибудь истукана, потом сделать вид, что так и лежало. Но теперь это было нельзя. Совсем нельзя. Нельзя строить отношения с королём, одновременно воруя у его духов имущество с витрины.

И вот, когда я уже не знал, что и предпринять, судьба посылает мне влюблённую королеву, желавшую сделать приятное русскому человеку с красной лентой.

Любовь, как известно, творит чудеса. А на ловца и зверь бежит!

— Эдвард, — сказал я тихо. — Переведите королеве: лорд Резанов тоже помнит её и желает получить от неё залог любви.

— Что именно вы хотите попросить?

— Нужен череп. Хорошо сохранившийся. Украшенный. Знатного человека. Такой, чтобы человек с красной лентой понял силу её чувства.

Робертс посмотрел на меня с неподдельным уважением.

— Граф, вы хотите превратить человеческий череп в любовное письмо? Знаете, даже для Нуку-Хивы это чересчур!

— В залог любви. Что может быть романтичнее черепа, посланного любимому человеку? Не опошляйте этот высокий момент, сэр!

— Сударь, это может быть опасно!

— Эдвард, я утром узнал, что женат. Чего мне еще бояться? Переводите.

Он вздохнул, и долго, осторожно что-то втирал королеве. Та слушала. Сначала удивилась, потом глаза у неё загорелись.Переспросила что-то — Робертс ответил. Королева приложила руку к груди, потом показала на внутреннюю часть дома, потом на голову. Потом улыбнулась так победно, что даже Левенштерн перестал делать вид, будто ничего не понимает.

— Она говорит, что найдёт дар, достойный человека с красной лентой, — перевёл Робертс.

Очень хорошо. Просто отлично. Похоже, скоро я могу получить прадедушку королевы в подарочной упаковке.

Катенуа, получив лимонно-ромовое лекарство, ожил настолько, что вышел к нам.

Пора было послужить отечеству и Русско-Американской компании, акционером которой я имел честь состоять.

— Эдвард, — сказал я Робертсу, — первым делом сообщите королю, что я притаранил подарки и выкуп за дочку. Вот, все — его!

И выложил подарки — топоры, ножи, ножницы, иглы и материю. В чашу короля плеснули ещё немного рома — совсем чуть-чуть. Короля нам надо было задобрить, а не отправить снова в нирвану.

Его Величество сразу уставился на топоры. Провёл пальцем по лезвию и довольно оскалился. Посмотрел иглы, ножницы и ром.

— За такую женитьбу, — заметил я Левенштерну по-русски, пока король пускал слюни на подарки — в Петербурге с меня бы потребовали состояние, родословную и справку из полка о согласии господ офицеров на мою женитьбу. Здесь берут топорами. Есть в этой первобытной наивности свои преимущества.

Когда подарки были приняты, пришло время поговорить о главном.

— Эдвард, теперь очень осторожно переведите, что нас интересует бухта… — как ее, Ермолай Ермолаич?

— Тайя-гоа — подсказал Левенштерн.

— Да, Тайя-гоа. Но, умоляю, будьте дипломатичны. Не «отдай бухту русским, голожопый придурок», как вы, англичане, любите, а со всем уважением к местным традициям. Не «земля». Не «владение». Скажи: русский хочет говорить о дарах за Моану и о месте, где русские корабли будут помнить дом Катенуа.

Робертс посмотрел на меня почти с уважением.

— Тонко, граф.

— Жизнь заставит — и не такому научишься. Особенно когда вокруг людоеды.

Катенуа выслушал благодушно. Лимон, ром и слово «дары» вообще творят чудеса с монархами. Я объяснял: русские уйдут, но вернуться с богатыми дарами. Будет много рома, много «токи», топоров, ножей и иголок. Но для возвращения нужно спокойное место. Мы нашли пустую бухту Тайо-Гоа. Русские хотят приходить туда как друзья дома Катенуа. Стоять, чиниться, брать воду, дружить с женщинами. Держать дом для товаров. И конечно, приносить нашему доброму королю катенуа железо, иглы, ножи, ткань!

Робертс переводил долго и аккуратно. Дом Катенуа, мол, даёт русскому зятю и его людям место, где они могут стоять с миром.

Моана вдруг заговорила с отцом. Я понял только отдельные жесты: на меня, на себя, на море, на сторону бухты. Потом она коснулась моей перевязанной руки и показала на подарки.

Робертс слушал и тихо перевёл:

— Она говорит, что русский вернулся. Не сказал слов разрыва. Дал дары. Если русские будут приходить в Тайо-Гоа, это будет связь с её домом. Если русский нарушит слово, она сама скажет отцу.

— Хорошая жена, — шепнул Левенштерн.

— А вы женаты, Ермолай Ерммолаич?

— Нет. Не успел.

— Ну вот и не судите опрометчиво.

Но Моана сыграла лучше любого посла. Катенуа еще поломался, но после следующей чаши с ромом кивнул.

Через час верховный жрец Доватиа (хорошо мотивированный иголками и ромом) произнес формулу наложения табу. Выйдя на небольшую площадь перед дворцом, он взял ветвь с широкими листьями. Потом одну из моих игл. Провёл ветвью над иглой, над моим свежим тэту, над подарками. Указал в сторону берега, туда, где лежала невидимая отсюда Тайо-Гоа, и, обращаясь к сбежавшемуся народу, сказал несколько слов.

Катенуа повторил их громче, а Тамахай ударил древком копья о землю. Толпа вокруг глухо загудела.

— Что? — спросил я.

Робертс слушал до конца. Потом повернулся ко мне:

— Тайо-Гоа объявлена для всех «табу». Только русские могут туда приходить. Вы получили своё граф

Вот и всё.

Никаких печатей, гербовых бумаг, никакого сената, канцелярии, нотариуса и семи витиеватых подписей внизу. Ветвь, игла, слово жреца, кивок короля и удар копья. Красота! Сказали «табу» — и все встали по стойке смирно.

Дальше всё пошло быстро.

Послали к берегу людей. Местные принесли жерди, листья, верёвки из волокон. Наши матросы, ворча, потащили ящики и пару связок железа. У бухты поставили лёгкую хижину — скорее навес с амбициями склада, но для начала годилось.

Коробицын, человек цепкий, при слове «склад» оживился почти так же, как Катенуа воспрял при слове «ром». Резанов, узнав, что вожделенное место получено, немедленно распорядился оставить его при хижине.

— Для наблюдения, торговли и утверждения российского присутствия, — сказал Николай Петрович.

А Крузенштерн нарек бухту «Порт Чичагов».

Через день мы уже были готовы отплывать. Моана прибыла на берег, для погрузки ее высочества на шлюп. В этот раз уже не голая, а разодетая, по местным меркам, торжественно: ткань через плечо, волосы убраны, кожа блестит маслом, на шее украшения из редких раковин каори. Рядом Теа держала узелок с её вещами и делала вид, что нисколько не волнуется. Получалось у нее не очень.

Вокруг них собрались девушки. Обнимали Моану, трогали шаль, смеялись, что-то советовали. Одна показала на «Надежду», потом изобразила бородатого матроса и так заржала, что лейтенант Левенштерн покраснел, хотя ничего не понял. Другая обняла Теа и ткнула пальцем в мою сторону. Теа гордо вскинула подбородок: мол, не пропадём, у нас теперь свой расписанный русский.

Матросы готовили лодку. Левенштерн проверял, чтобы подарки и остатки обмена не перепутали с кокосами.

И тут ко мне подошла островитянка. Молодая, весёлая, с хитрыми глазами. Не из ближнего круга Моаны, но явно при дворе. Улыбнулась, поманила пальцем в сторону пальм и сделала такое лицо, что любой честный христианин сразу начал бы вспоминать заповеди.

А я теперь, между прочим, женатый человек. Новобрачный. Ну нельзя же так!