Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 5

— Не-не, погоди, красавица, — произнес я, поднимая ладони. — Всё. Семейный режим. Вон жена стоит. Видишь? Жена. Теперь нельзя. Наверное.

Девица засмеялась и снова поманила.

Я посмотрел на Моану. Она спокойно посмотрела на меня, потом на девушку и дружелюбно кивнула.

Иди, мол.

Теа при этом закрыла рот ладонью и начала давиться смехом.

Гм. Вот это я понимаю, высокие отношения! Да это же просто брак моей мечты: жена сама отправляет меня к другой женщине в кусты. Опыт, правда, подсказывал: если всё выглядит слишком удобно, где-то рядом лежит подвох. Но здесь, среди дикарей, всё наивно и прямо, не так ли?

— Видите, Левенштерн, — сказал я. — Местные брачные обычаи куда шире европейских.

— Я бы на вашем месте всё равно был осторожен.

— На моём месте все давно стали бы осторожными. А я так и не стал. Представляете, какая трагедия?

Короче, отошёл я с девушкой на несколько шагов, и она вдруг перестала играть глазами и сразу стала такой деловой -что твоя бизнес-леди из Москва-сити. Оглянулась и достала из-за кустов свёрток в пальмовых листьях. Потом провела рукой через плечо, изображая орденскую ленту Резанова. Прижала ладонь к сердцу и сунула свёрток мне.

Ну конечно! Любовная почта прибыла.

Взял свёрток, осторожно развернул край листьев. Так и есть: череп смотрел на меня пустыми глазницами.

Хороший череп. Даже отличный. Старый, жёлто-тёмный, крепкий, зубы почти все на месте. По темени шли следы краски. У висков были привязаны мелкие раковины и какие-то волокна. Вид у него был какой-то слишком уж торжественный.

А это опасно.

Терзаясь нехорошими предчувствиями, я подозвал англичанина, ошивавшегося неподалеку.

Тот подошел, заглянул и застыл.

— Граф…

— Не нравится мне ваше «граф».

— Боюсь, это не череп врага.

— Предок?

— Очень возможно.

— Назад отдавать?

— Нельзя, — сказал Робертс. — Оскорбите королеву.

Гм. Отдавать это Резанову я тоже не собирался. Во-первых, не оценит. Во-вторых, не заслужил.

— Архипыч! Захар Архипыч! Живо сюда!

Старик, увязая в песке, побрел ко мне.

— Завернуть и в корзину. Аккуратно! Это тебе не кокос.

— Господи помилуй! Батюшка Фёдор Иваныч, это ж голова!

— Давай, не серди меня. И Моане помоги погрузиться в лодку!

Баркас уже готов был отвалить, когда я заметил у деревьев странную фигуру.

Человек в лохмотьях, частично в местной одежде, частично в остатках европейской. Заросший до самых глаз неопрятной бородой, смуглый, татуированный. Он стоял чуть в стороне, покачивался и напевал что-то по-французски.

Песенка была весёлая. Физиономия — нет.

Тут я вспомнил обещание Робертсу. Конечно, череп я скорее добыл сам, чем через англичанина, и совершенно спокойно мог обещание не выполнять. Но все же решил помочь хорошему человеку.

А то хрен его, этого лягушатника, знает. Подобьет народ на смуту, и сожгут они наш склад вместе с Коробицыным.

— Задержите лодку, — сказал я Левенштерну.

— Вы куда?

— Выполню одно старое обещание. Без стрельбы, если повезёт.

Подошёл к этому чучелу и заговорил на языке Дюма, в его камбоджийском варианте:

— Месье! Вы француз?

Он прищурился. Потом лицо его ожило.

— Французский? Здесь? От русского?

— Мир полон чудес, иногда — приятных. Как поживаете, месье?

Кабри поморщился.

— Скверно. Представьте, что мне, человеку тонкой душевнйо натуры, уже два года приходится пить каву. Два года! Два года я пью эту грязь. Мутная вода, горький корень, дикари плюют, жуют, толкут… А потом улыбаются, будто подали бургундское.

— Понимаю. Трагедия для цивилизованного человека!

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Робертс пьёт свой поганый джин, которым его снабжают соотечественники, и в ус не дует. А я француз! Мне нужно вино.

— Тогда вам повезло.

Кабри замер, как пойнтер над рябчиком.

— На «Надежде» есть всё! Портвейн. Испанское вино с Тенерифе. Немного коньяку. Ром, конечно. Табак. Карты. И люди, которые умеют говорить на европейских языках.

Этот тип теперь смотрел на меня так, будто я только что обещал ему не напитки, а возвращение молодости, Парижа и чистой рубашки.

— Да ладно! Вы лжёте.

— Иногда — да. Но не о выпивке. Это святое, месье. И я имею честь пригласить вас проверить мою честность!

Вскоре мы были на шлюпе. Я посадил Кабри в кают-компании (хоть он в прошлой жизни явно не был офицером) и для затравки дал портвейн.

Француз взял стакан двумя руками. Понюхал. Закрыл глаза.

— О, святая Дева…

— Я вижу, месье, вы попали на острова еще при старом режиме. Теперь ваши соотечественники молятся на Дерево Свободы.

Кабри сделал глоток и прослезился. Вот что значит человек годами жил среди пальм!

— Ещё? — спросил я.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Угощаю.

Он уговорил бутылку. Потом пошло испанское с Тенерифе, потом коньяк. Потом мы сели играть, и я ему все подливал и подливал…

Кабри сперва держался бодро. Потом начал путать масти. Затем стал звать меня то графом, то маркизом, то «мой русский разбойник». Потом начал горланить песни и, наконец, уронил голову на стол.

Теперь оставался финальный штрих. Снова надо было идти к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, надо сниматься с якоря. Сейчас.

— Вы отдаёте себе отчёт, что предлагаете?

— Да.

— Вы притащили сюда трех пассажиров. Я готов мириться с присутствием дикарок — узы брака, это святое. Но тот человек пришёл на корабль как гость. Вы хотите похитить европейца?

— Я хочу вывезти с острова человека, который завтра подожжёт всё, что мы сегодня сделали. Вы же помните, как он поднял смуту из-за якобы похищения короля? А что он устроит завтра? Достаточно пустить слух, что русские украли дочь короля, забрали бухту и строят там крепость — и всё! Приказчик Коробицын в своей хижине станет первым мучеником русской тропической торговли!

Крузенштерн отвернулся к окну. Долго смотрел на бухту.

Потом сказал:

— Когда-нибудь ваши методы доведут меня до военного суда.

— Зато сейчас доведут до Сандвичевых островов.

Он резко повернулся.

— Передать на «Неву» готовиться к отходу. Якорь выбирать.

Вот и всё. На корабле сразу пошло движение. Матросы побежали к снастям, ругаясь из-за кокосов, мешавших пройти. На «Неву» дали сигнал к отправлению.

Вскоре мы вышли в море, уходя к Сандвичевым островам. А бедняга Левенштерн теперь ночевал в каюте Ратманова. Его гамак над пушкой отныне занимали сразу две прекрасные островитянки.

Глава 3

Третью неделю «Надежда» и «Нева» пилили к Сандвичевым островам. Все было прекрасно: море синее, океан спокойный, ветер ровный. Красота, если не смотреть на палубу.

А на палубе лежали кокосы. Горы кокосов!

Они были всюду: громоздились в бортов, у люков, навалом и в корзинах, катались по палубе при качке, Один кокос ночью сорвался, покатился по палубе, каким-то непостижимым образом залетел в форлюк и едва не убил нашего доктора, курившего под люком. Я предложил Крузенштерну занести это в журнал как первое нападение тропического провианта на русский флот. Увы, капитан был, как всегда, на серьезных щах ипредложение с негодованием отклонил. А какой был бы подарок для будущих историков!

Уже через несколько дней кокосы и бананы смертельно всем надоели. Сначала матросы радовались: все-таки сладкие тропические фрукты. Потом бананы начали темнеть, а кокосы просто приелись. Люди мечтали о нормальной пище: щи, каша, чёрный хлеб, и все остальное, что так дорого русскому желудку. Но увы, на их долю выпала солонина и бананы. Офицеры тоже страдали — маркизские свиньи кончились уже на первой неделе, куры- на второй.

Тут мне довелось блеснуть умом и сообразительностью. Смотрел я, смотрел на гору кокосов у юта и вдруг вспомнил про гречу.

— Архипыч, сгоняй в камбуз. Узнай у кока, гречневая крупа есть?

Старик насторожился: