Команданте (СИ) - Коллингвуд Виктор - Страница 3

Идя к лодке, я предавался самобичеваниям вперемешку с раздумьями, что вообще теперь делать. Пожалуй, надо было обо всем доложить Крузенштерну. Всё-таки он капитан, и должен знать все. что происходит на судне и вокруг него. На его корабле могла появиться дочь Катенуа, да ещё в статусе моей жены. Это могло повлиять… да черт его знает на что это могло повлиять. Но если не доложу — Иван Федорович может крепко рассердиться. А мне, вообще-то, стоило некоторого труда наладить с ним отношения.

И только у самого борта «Надежды» я понял, что так и не спросил у Робертса, где брать проклятую голову.

Прекрасно! Отправился на берег за мертвой головой, а получил живую.

Правда, укомплектованную отменным телом.

На борту шлюпа меня встретил фруктовый апокалипсис. Кокосы лежали у бортов, у люков, возле пушек, перекатывались под ногами у матросов. Бананы свисали связками, как жёлтые артиллерийские заряды. Где-то в стороне грустно кудахтали куры. Местных свиней было мало — всего две клетки. Печально.

Офицеры приняли меня, как родного.

— Доброго дня, граф! — окликнул Головачёв. — Наконец-то вы вернулись. Живы?

— Частично.

— А мы уж хотели отбивать вас у дикарей!.

Офицеры заржали. Про мою женитьбу никто не спросил. Видно не знают. Ну и слава богу!

Зашел к Крузенштерну. Иван Фёдорович стоял у стола. Лицо у капитана было такое, каким обычно на флоте встречают известие о пожаре в крюйт-камере.

— А, граф, — сказал он. — Наконец-то.

— Иван Фёдорович, отчего грустим?

— У меня тоже. Свиней и кур туземцы дали совсем мало. Зато завалили весь корабль кокосами и бананами. Куда их девать, совершенно непонятно. Матросы уже на них смотреть не могут!

Он резко отодвинул бумагу.

— Резанов с меня требует бухту и место под факторию. А сам устраивает черти чего! Вы знаете, что нынче ночью он согрешил с королевой?

Вот это поворот!

— С королевой?

— Да.

— С той самой?

— С той самой.

Новость и ошарашила, и обрадовала одновременно. Похоже, я еще не так мощно накосячил, как… некоторые.

— И как? — не удержался я.

— Граф!

— Простите, Иван Фёдорович. Научный интерес.

Капитан побагровел.

— А всё потому что кто-то притащил королю ром! Туземцы нализались и начались непотребства!

Ну конечно, конечно. Опять Федя виноват.

— Иван Фёдорович, ну что вы такой скучный. Ну переспал Резанов с королевой. С кем не бывает! Робертс, вон, тоже похвалялся…

— Вообще-то, граф, делать это прямо в королевском дворце, в присутствии короля, хотя и пьяного, — это по туземным понятиям страшный моветон. И даже хамство. О какой дипломатии теперь можно говорить?

Пришлось признать: звучало убедительно.

По нашим понятиям тоже не лучший ход. Даже для Резанова, человека с врождённым талантом превращать любой успех в какую-то пакость.

— Может, король ничего не понял?

— А если ему уже донесли? Вы представляете какой может выйти скандал?

Крузенштерн отошёл к наклонному окну каюты. За стеклом качались волны, солнце и весь Тихий океан.

— Самое печальное, что Лисянский по моему приказу нашёл отличную бухту: отдалённую, с узким входом, укрытую от всех нескромных взглядов. Там можно было бы устроить отличный складочный пункт для наших товаров и торговать ими по всему Тихому океану. Вы представляете, как здесь расходилось бы уральское железо? А наш дипломат всё испортил. Я боюсь даже являться перед глаза короля!

Как не сочувствовал я капитану, а надо было вываливать своё ведро змей.

— Иван Фёдорович, — осторожно начал я, — у меня тоже есть новость.

Капитан медленно повернулся.

— Что ещё?

— Кажется, меня вчера женили на Моане.

— На ком?

— На Моане. Дочери Катенуа.

Крузенштерн закрыл глаза. В этот миг немецкая душа капитана очень хотела уйти в монастырь. Желательно, где-нибудь в Монтевидео, подальше от русских графов.

— Граф, вы решили добить меня окончательно?

— Помилуйте! Ведь я же без злого умысла!

— Это утешает меньше, чем вы думаете.

Пришлось коротко всё рассказать: татуировка, ткань, чаша, рука, тату, временное затмение. На него я, собственно, все и списал.

Крузенштерн слушал молча. Но я по глазам видел: расстроен. Крепко расстроен капитан.

— Давайте, я схожу к Катенуа, — под конец предложил я. — Прощупаю почву. Если король не в ярости, попробую говорить о бухте.

Крузенштерн устало кивнул.

— Идите, голубчик, идите. Надежды мало, но, даст Бог, всё наладится! Возьмите в помощь Левенштерна.

— Иван Фёдорович, я иду не деревню брать.

— Вот именно поэтому я даю Левенштерна, а не Ратманова.

Через полчаса Архипыч, привычно причитая, вновь собирал подарки. Теперь они были особенно нужны, так что я не скупился. Взяли ром, лимоны, иголки и ножницы, ножи, гвозди, несколько кусков материи.

— Жену басурманскую завели, выкуп платить собрались, теперь ещё лимоны последние дикарю тащим. А нам, значит, в море от скорбута погибель!

— Захар Архипыч, помолчи. Тебе не понять. У тебя не было тестя с людоедским войском.

— И слава Господу.

У берега нас встретили лениво. Традиционно покричали «токи», но как-то дежурно, без огонькаэ Никто не хватался за копья. Никто не тыкал в меня пальцем с воплем «убить русского зятя». Дикари смотрели на мои тату, кивали, улыбались, одобрительно цокали.

Хороший знак.

Во «дворце» Катенуа все еще напоминало о вчерашним пире. Битые горшки, бутылки, раскиданные кости. Хорошо посидели, душевно.

Левенштерн огляделся.

— Весело тут было!

— Да. Переговоры начались ударно. Главное, не кончить заупокой, лейтенант!

На звук моего голоса появилась Моана. По лицу было видно: ждала.

Увидела меня, просияла, бросилась вперёд, потом вдруг остановилась. Смотрела внимательно, будто проверяла, зачем вернулся русский.

Моана, поняв, кого я ищу глазами, что-то быстро сказала. Я разобрал только интонацию: королю плохо, короля лучше сейчас не трогать, король страдает, как всякий великий человек после встречи с русским ромом.

— Робертс нужен, — сказал я. — Робертс. Понимаешь? Сюда. Срочно.

Моана кивнула и отправила Теа. Та сорвалась с места, мелькнула жёлтой шалью и исчезла между хижинами. Вскоре появился Робертс, живший в селении неподалёку. Вид у него был такой, будто он уже заранее не одобряет всё, что я собираюсь сказать.

— Эдвард, — сказал я, — насколько понимаю, мой тесть нездоров.

Робертс выслушал Моану, потом кивнул:

— Очень нездоров. Голова болит. Свет мешает. Люди раздражают. Особенно русские.

— Значит, живой. Сделаем лекарство. Лимонный сок, вода, немного рома — и будет как огурчик.

— Как кто?

— Как человек, которому стало лучше. Не придирайтесь к агрономии.

Архипыч, ворча, достал лимоны и бутылку. Я выжал сок в чашу, плеснул воды и добавил рома — немного, по русским меркам почти гомеопатия. Робертс объяснил Моане, Моана передала чашу кому-то из своих, и пойло унесли за перегородку, где страдал владыка Нуку-Хивы.

Оттуда сперва донеслось недоверчивое ворчание. Потом пауза. Потом ещё один глоток — это было слышно по выразительному молчанию. Наконец за перегородкой оживились голоса.

— Пошло, — сказал Робертс.

Поразительная живучесть на восьмом десятке. Не старик — кремень.

Пока короля приводили в чувство, я внимательно огляделся.

Вроде всё тихо-мирно. Никто не хватался за копья, не показывал на меня с диким воплем. Значит, либо королю ещё не донесли, либо донесли, но не так, как боялся Крузенштерн, либо местная мораль много либеральнее нашей.

И тут во дворце появилась королева. Старшая жена Катенуа выглядела куда бодрее мужа. То ли потому, что пила меньше, то ли потому что Резанов, при всех его недостатках, оставил хорошее впечатление.

Завидев меня, она тут же подошла, посмотрела на Левенштерна, на Робертса, потом на меня. Пальцем показала на грудь, провела воображаемую ленту через плечо и сделала лицо столь выразительное, что переводчик особо и не потребовался.