Яга на выданье (СИ) - Фэйворд Азалия - Страница 22

– Значит так, гладиаторы недоделанные, герои любовного фронта и прочие жертвы собственного тестостерона, – устало выдохнула я, массируя пульсирующие виски и обводя взглядом эту живописную, тихо постанывающую композицию. – Раз уж вы тут всё равно решили разбить свой романтический табор, устанавливаю строгие, не подлежащие абсолютно никакому обсуждению правила. Лагерь разбивать строго за пределами моего забора, чтобы я вас даже не видела! К избушке без моего личного разрешения ближе чем на десять шагов не подходить, метлу не трогать, кота не нервировать, домового не спаивать! И самое главное – чтобы до самого рассвета на поляне стояла абсолютная, гробовая тишина, иначе я клянусь своей любимой ступой, что превращу вас всех в стадо глухонемых сусликов! Вопросы есть?

Богатыри, даже те, кто всё ещё валялся в пыли, пытаясь дрожащими пальцами нащупать потерянные в драке зубы, синхронно и весьма покорно замотали головами, выражая полнейшее, безоговорочное согласие с моим ультиматумом.

Черномор попытался было снова встать на одно колено, чтобы принести очередную пылкую клятву верности, но его прострелило таким мощным радикулитом после драки, что он лишь сдавленно охнул и остался стоять, неловко переминаясь с ноги на ногу и держась за поясницу.

Василий Леопольдыч, окончательно убедившись, что бесплатное цирковое представление подошло к своему логическому завершению, грациозно спрыгнул с перил, подошёл к Петровичу и деловито стребовал с домового свой честно выигранный кулёк сушёных карасей.

Хитрый дух, ничуть не расстроившись проигрышу, радостно отсчитал коту рыбку, подхватил свою пузатую бутыль медовухи и, весело насвистывая какой-то хулиганский мотивчик, скрылся за дверью избушки, явно предвкушая продолжение банкета в более спокойной обстановке.

Я бросила последний, полный глубочайшего сочувствия взгляд на богатыря, который всё это время сидел в стороне и уже отложил свой топорик, и теперь молча, с философским спокойствием помогал побитым товарищам подниматься с земли, отряхивая их плащи и умело вправляя вывихнутые суставы.

Этот невозмутимый здоровяк оставался единственным островком адекватности в этом бушующем море безумия, и я мысленно послала ему лучи огромной человеческой благодарности за то, что он хотя бы не пытался посвящать мне корявые стихи.

Развернувшись на каблуках, я решительно переступила порог своей уютной обители, с наслаждением захлопнула тяжёлую дубовую дверь и задвинула все массивные кованые засовы, отрезая себя от этого сумасшедшего внешнего мира.

Я наивно, всем своим измученным сердцем полагала, что, сократив количество активных ухажёров с тридцати трёх до пятерых, я хотя бы немного облегчила свою участь и обеспечила себе спокойное, размеренное существование. Но, как показало самое ближайшее будущее, моя радость была слишком преждевременной, потому что пятеро невероятно упорных, одурманенных магией и контуженных в драке богатырей оказались способны придумать такое количество романтического абсурда, которое не снилось даже целой армии.

Глава 22.

Глава 22.

Утро началось не с пения лесных птичек и даже не с привычного возмущённого скрипа моей избушки на курьих ножках, а с невероятно тягучего, заунывного и совершенно мимонотного воя, от которого у меня мгновенно заложило уши.

Я с трудом разлепила сонные глаза, сбросила с себя тёплое лоскутное одеяло и, спотыкаясь о разбросанные по полу магические фолианты, поплелась к мутному слюдяному окошку, искренне надеясь, что это просто стая заблудившихся мартовских волков решила устроить перекличку. Но реальность, представшая моему затуманенному сном взору, оказалась куда более пугающей и сюрреалистичной, чем любые мои самые смелые ведьминские фантазии.

Моя тихая, уединённая Тьмутараканьская поляна за одну короткую ночь превратилась в некое подобие безумного цыганского табора, скрещённого с выставкой достижений народного романтического хозяйства.

Элитная дружина богатырей, ещё вчера намеревавшаяся стереть мою жилплощадь в мелкую древесную стружку, разбила вокруг избы полноценный осадный лагерь, вот только осада эта носила исключительно женихастый характер.

Здоровенные, закованные в сверкающие кольчуги мужики, чьи лица были изборождены суровыми боевыми шрамами и густыми бородами, сейчас напоминали толпу пубертатных подростков, впервые попавших на весеннюю дискотеку. Они суетились, толкались, чистили друг другу заляпанные грязью плащи, а кто-то и вовсе пытался плести венки из сухой пожухлой травы, вплетая в них какие-то чудом найденные бледные цветочки.

Я отошла от окна, а затем направилась к двери, раздражённо распахнула её, собираясь высказать этим незваным гостям всё, что я думаю об их вокальных данных и утреннем распорядке, но слова так и застряли у меня в горле.

Прямо у моего крыльца, переминаясь с ноги на ногу и глупо улыбаясь в густую бороду, стоял огромный детина, которого все называли по имени Путята, а рядом с ним, жалобно поскуливая и прикрывая лапами нос, лежал самый настоящий, живой и невероятно лохматый бурый медведь. Косолапый был аккуратно, но крепко перевязан толстыми пеньковыми верёвками, причём перевязан на манер подарочного свёртка, с нелепым бантом на самой макушке.

– Утречка доброго, о ясноликая повелительница моего трепещущего сердца! – пробасил Путята, густо краснея и указывая огромным пальцем на несчастное животное. – Вот, решил тебе дань принести, так сказать, от всей своей необъятной души! Смотри, какой шикарный коврик приволок! Ты только прикажи, я с него шкуру вмиг спущу, будешь свои прелестные ножки зимними вечерами греть, да меня, раба твоего покорного, добрым словом вспоминать!

Медведь, услышав перспективы стать элементом моего интерьера, затравленно посмотрел на меня своими маленькими глазками, из которых, казалось, вот-вот брызнут настоящие слёзы. Моё сердце защитницы лесной фауны мгновенно дрогнуло, а внутри закипела такая жгучая, первобытная ярость, что вокруг моих пальцев сами собой заплясали зелёные магические искры.

– Ты что же это творишь, ирод кольчужный?! – рявкнула я так, что Путята вздрогнул и инстинктивно втянул голову в плечи. – Какой ещё коврик?! Ты зачем животинку краснокнижную связал, варвар неотёсанный?! Да я в Тьмутаракани ещё ни одного зверя не встречала. А ну живо развязывай Потапыча, пока я из твоей собственной бороды половик не сплела и перед крыльцом не постелила! Я тебе что, браконьерша местная, чтобы такие дары кровавые принимать?!

Богатырь, явно не ожидавший такого сурового отпора своим романтическим порывам, торопливо выхватил из-за пояса кинжал и в два счёта перерезал верёвки, бормоча невнятные извинения.

Медведь, не веря своему счастью, подорвался с места с грацией перепуганного зайца и с невероятной скоростью скрылся в ближайших кустах, лишь сухие ветки хрустнули напоследок.

– Оплошал, виноват, не гневайся, солнце моё ясное! – запричитал Путята, отступая назад и едва не сбивая с ног следующего ухажёра, который уже спешил занять его место у крыльца.

Это был тот самый товарищ, который накануне пытался зачитывать мне стихи, а теперь он притащил откуда-то здоровенные, явно повидавшие виды гусли. Усевшись прямо на трухлявый пень, он запрокинул голову, закатил глаза к затянутому тучами небу и с размаху ударил по струнам своими толстыми, мозолистыми пальцами.

Раздался такой чудовищный, лязгающий скрежет, словно кто-то пытался распилить ржавую рельсу тупой ножовкой, а затем богатырь затянул песню, отчаянно фальшивя на каждой ноте и растягивая гласные так, что у меня свело челюсть.

Я пыталась вежливо, но невероятно настойчиво прогнать их прочь, взывая к их здравому смыслу, богатырской чести и банальному инстинкту самосохранения, но всё было абсолютно тщетно. Они не уходили и продолжали осаждать меня своими нелепыми, а порой и откровенно пугающими ухаживаниями.

Именно в этот момент напряжённого противостояния дверь за моей спиной скрипнула, и на крыльцо вальяжным, истинно аристократическим шагом вышел Василий Леопольдыч.