Яга на выданье (СИ) - Фэйворд Азалия - Страница 21

Предводитель покачнулся, его глаза съехались к переносице, а на месте удара прямо на глазах начала стремительно надуваться грандиозная, пульсирующая шишка, которая по своим размерам и форме напоминала приличную луковицу, гордо возвышающуюся над кустистыми бровями.

Но даже этот контузящий удар не смог охладить его пыл: Черномор потряс головой, сплюнул на землю кровь из разбитой губы и, издав нечленораздельный рёв, кинулся на того самого Путяту, который в этот момент активно пытался откусить ухо своему соседу слева.

– Ставлю трёх сушёных карасей на то, что этот с бантиком на бороде сейчас улетит в кусты! – азартно выкрикнул Василий Леопольдыч, пережёвывая семечки и возбуждённо колотя пушистым хвостом по перилам, словно заправский спортивный комментатор. – Ты только посмотри, какую подножку ему этот ушастый готовит! Чистая, классическая подлянка, любо-дорого смотреть!

– Принимаю ставочку, хвостатый, и удваиваю её кружкой отменного первача! – радостно икнул Петрович, делая жадный глоток из бутыли и потирая мохнатые ладошки. – А я говорю, что Черномор их всех своей новой роготулиной на лбу раскидает, он мужик кряжистый, его так просто не завалить!

А на поле боя страсти накалялись с каждой секундой, превращая Турнир Влюблённых Сердец в настоящую «кучу-малу», где уже невозможно было разобрать, где чьи руки, ноги и бороды.

В какой-то момент один из самых упитанных богатырей, желая продемонстрировать мне свою недюжинную физическую силу, оторвался от основной драки, подбежал к огромному, вросшему в землю валуну и, натужно кряхтя, попытался оторвать его от земли, чтобы бросить к моим ногам в качестве трофея.

Он напрягся так, что его лицо стало пунцовым, вены на шее вздулись толстыми канатами, камень действительно с мерзким чавкающим звуком оторвался от земли, но в этот момент богатырь с шестью пальцами на ногах случайно запнулся о свой собственный лишний отросток и с размаху влетел в спину другому тяжелоатлету.

Здоровяк пошатнулся, охнул, его пальцы разжались, и многопудовый валун с глухим, костедробильным стуком приземлился прямо на многопалую ступню виновника торжества. Над Тьмутараканью разнёсся такой пронзительный, ультразвуковой вой, что с соседних деревьев стаями сорвались перепуганные вороны, а шестипалый ухажёр запрыгал по поляне на одной ноге, извергая потоки таких витиеватых ругательств, от которых покраснел бы даже самый матёрый сапожник.

Тем временем в центре пыльного урагана определились явные фавориты этого безумного соревнования, которые пробивали себе путь к победе с поистине животным упорством, не жалея ни своих, ни чужих физиономий.

Путята, отбросив всякие правила приличия, сражался с яростью дикого секача, тараня соперников своей крепкой головой и раскидывая их в стороны с такой лёгкостью, словно это были набитые соломой чучела. Он методично раздавал увесистые оплеухи направо и налево, не обращая внимания на порванную в клочья рубаху и здоровенный, наливающийся фиолетовым цветом фингал под правым глазом, который придавал его лицу крайне разбойничий вид.

Не отставал от него и тот самый вдохновлённый поэт, который ещё недавно пытался читать мне стихи, а теперь демонстрировал чудеса невероятной изворотливости и подлости.

Он порхал по полю боя с лёгкостью бабочки, уворачивался от тяжёлых, прямолинейных ударов своих более массивных товарищей и с каким-то садистским удовольствием хлестал их по лицам туго свёрнутым свитком берёсты, на котором, видимо, были записаны его лучшие поэтические шедевры. Каждый удар этим импровизированным оружием сопровождался звонким хлопком и очередным выкриком рифмованной строчки, что вносило в драку элемент полнейшего абсурда.

Третьим претендентом на звание главного романтического гладиатора оказался Дементий – тот самый здоровяк, который накануне плевался жабами, а теперь использовал длину своих непомерно длинных рук, чтобы захватывать сразу нескольких противников в смертельные объятия. Он брал своих товарищей в удушающие борцовские захваты, стягивал их в кучу и с размаху сталкивал лбами, после чего они с остекленевшими глазами плавно оседали в пыль, выбывая из турнирной таблицы под громкие, одобрительные крики моего кота.

И, конечно же, среди этого хаоса продолжал отчаянно биться златокудрый мажор в своих когда-то блестящих доспехах, которые теперь были покрыты глубокими вмятинами, царапинами и грязью, но он упорно полз к победе, кусая соперников за ноги и дёргая их за остатки бород.

Бойня продолжалась добрых два часа, на протяжении которых я сидела на крыльце, вытирая выступающие от смеха слёзы и чувствуя, как у меня болят мышцы живота от непрерывного, судорожного хохота.

Моя поляна теперь напоминала поле битвы после нашествия очень злой и неаккуратной татарской орды: земля была изрыта глубокими бороздами, повсюду валялись обрывки тканей, сломанные шлемы, потерянные сапоги и стонущие, извивающиеся в пыли богатырские тела.

Из тридцати трёх участников этого безумного соревнования на ногах остались стоять лишь пятеро самых стойких, упрямых и абсолютно невменяемых ухажёров, которые тяжело дышали, опираясь друг на друга, и сплёвывали на землю кровь пополам с выбитыми зубами. Ну и ещё тот парень, который и вовсе не принимал участие в этом балагане.

Дядька Черномор, представляющий собой поистине жалкое, но невероятно комичное зрелище, с трудом оторвал себя от земли, опираясь на обломок чьей-то дубины. Шишка на его лбу достигла таких огромных размеров, что, казалось, жила своей собственной жизнью, пульсируя в такт его тяжёлому сердцебиению.

Оба глаза предводителя заплыли роскошными, иссиня-чёрными фингалами, превратив его в огромную, печальную панду, нижняя губа была разбита и комично отвисала, а из некогда роскошной бороды торчали вырванные с корнем клоки чужих волос. Он пошатнулся, сделал неверный шаг в сторону моего крыльца, выпрямился из последних сил и, шепелявя из-за нехватки нескольких передних зубов, торжественно воздел руку вверх, останавливая битву.

– Вфё, братия... Хфатит... – просипел Черномор, размазывая грязь по лицу тыльной стороной огромной ладони. – Турнир... Турнир Влюблённых Фердец объявляется фавершённым! Мы выявили фамых фильных, фамых достойных и фамых целеуфтремлённых мужей, которые докафали фвою готовнофть умереть, но не отфтупить от фвоей любви!

Он с трудом повернулся ко мне, попытался изобразить на своём изуродованном побоями лице галантную, обворожительную улыбку, которая больше напоминала гримасу боли, и широким жестом указал на своих товарищей, стоявших позади него.

Это были именно те самые победители, которые вложили в эту драку все свои силы: тяжело дышащий Путята с разорванной рубахой, изворотливый поэт, гордо сжимающий свой помятый свиток, лопоухий Дементий, чьи длинные руки безвольно свисали вдоль тела, и тот самый любитель золотых доспехов, который сейчас опирался на четвереньки, но всё равно пытался смотреть на меня с обожанием.

– О, владычица... – продолжил Черномор, тяжело опираясь на плечо тяжело дышащего Путяты, который в этот момент пытался незаметно выплюнуть в пыль кем-то выбитый зуб. – Мы, пятеро фамых фтойких, нефокрушимых и фтрастных фитязей, крофью и потом отфоевали шфоё законное, неофпоримое прафо претендофать на тфою благофклонность! Отныне мы будем офаждать крепофть тфоего фердца по фсем прафилам фоинского ифкуффтва, а офтальные три дефятка наших побитых, недофтойных братьеф будут лишь охранять наш лагерь, чифтить наши дофпехи и фсячески прифлуживать нам в фозвышенных, фердечных делах!

Слушая эту пафосную, шепелявую тираду от человека, чьё лицо сейчас напоминало переспелую, побитую градом сливу, я почувствовала, как последние остатки моего ведьминского гнева бесследно растворяются в накатившей волне свинцовой, всепоглощающей усталости. Весь этот сумасшедший день, до краёв наполненный розовыми облаками приворота, летающими котелками, внезапными физиологическими мутациями и массовыми побоищами, окончательно истощил мои душевные и магические резервы, настойчиво требуя немедленной перезагрузки в горизонтальном положении.