Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 90

Внутри комната метров четырнадцати, с одним окном. Две кровати с панцирными сетками, по противоположным стенам, между ними проход.

У каждой кровати тумбочка, у изголовья на стене настенная лампа с зеленым абажуром, не везде такие давали. Два письменных стола под окном, торцами друг к другу, на одном из них стопка учебников по плаванию и тетрадь, на другом пусто.

Шкаф один на двоих, у двери, тоже фанерный, в две створки. На полу серый половик. Окно выходит на завод. Через дорогу высокая красная труба, дымит белым, за трубой виднелись кварталы заводских корпусов, за ними пензенский холмистый горизонт.

На свободной кровати у окна свернутый матрас в синюю полоску, как в общаге ПТУ. На матрасе записка карандашом на тетрадном листе: «Громов. Постельное у кастелянши до 18. Ужин в столовой ДЮСШ до 20. Дима».

Архипова в комнате не было, то ли на тренировке, то ли в столовой. Я разобрал чемодан в тумбочку и на свою половину шкафа.

Книги на стол, в стопку. Тетрадь по пятиборью внутрь тумбочки, в верхний ящик, под чистый платок. Чемодан задвинул под кровать.

К пяти вернулся Архипов.

Дима оказался выше меня на полголовы, плечистый, с короткой стрижкой. В тренировочных штанах, в синей майке с надписью «Динамо‑Пенза» на спине.

Волосы влажные, видно что после бассейна. В руке сетка с пустой бутылкой из‑под кефира.

Кивнул. Не «привет», не «здорово», а просто спокойный кивок в дверях.

– Громов Алексей.

– Архипов Дима. – Он прошел в комнату и повесил сетку на гвоздь у шкафа. – Все нашел?

– Да, спасибо.

– У кастелянши был?

– Сейчас пойду.

– Иди, пока она не ушла. Я тут разберусь, заварю чая, как придешь, попьем.

Сел за свой стол, открыл учебник. Не спрашивал, откуда я, какой разряд и кто тренер.

Может уже знал от коменданта, а может просто неинтересно. Так и сидел до моего возвращения с постельным, в одиночестве, сам с собой и с книгами.

Когда я вернулся с матрасом, простынями, наволочкой и одеялом, Архипов оторвался от учебника один раз, глянул, как я заправляю кровать, проверил по своему правилу, правильно ли подоткнул углы, ничего не сказал, кивнул и опять опустил глаза. На электроплитке у него уже стоял маленький чайник, шипел и плевался кипятком.

– Чай вскипел. Сахар у меня, бери, не спрашивай. Ложку вон в стакане можешь взять.

– Спасибо.

– У нас тут «спасибо» особо не принято. Бери и все.

Я налил себе чая и сел за свой стол. Архипов тоже налил себе, не поднимая глаз от учебника. Так и пили молча, минут десять.

Через десять минут он закрыл учебник.

– Завтра подъем в шесть. У меня плавание в семь. У тебя у Никитина?

– Манеж. Конкур, в восемь.

– Никитин знает, к каким лошадям тебя не подпускать?

– Конечно знает.

Он опять открыл учебник. Я отнес пустой стакан в общую кухню, вернулся, разделся и лег. Сетка просела, пружины звякнули.

За окном завод гудел тяжелым низким гулом, ночная смена начала работать в прокатном цеху. Где‑то на заводе три раза прогудел тепловоз, переставляя вагоны на путях.

Архипов погасил настенную лампу над собой, оставил мою. Я еще лежал минуту, глядя на побеленный потолок, на тонкую трещину, идущую от люстры к углу. Потом погасил и свою.

Глава 10Пенза

Манеж пензенского облсовета «Динамо», который Никитин получил на лето для своих воспитанников в порядке кооперации между ведомствами, стоял за городом, на берегу Суры, в военном городке. Тот же самый, где осенью семьдесят второго я выступал на Орлике.

Машина ДЮСШ, старый газик с фанерным верхом, забрала нас в полседьмого у общежития. Со мной в кузове сидели трое, двое старшего возраста, видно, давние воспитанники Никитина, и один помладше, лет тринадцати, с круглыми очками, державшийся за поручень обеими руками.

Дорога заняла двадцать минут. Манеж находился в длинном низком здании из бревен на каменном цоколе, еще довоенной постройки, с высокими пыльными окнами и широкими воротами для въезда коновозок.

Снаружи манежа конюшня и левада. В леваде на утренней мокрой траве паслись три‑четыре лошади, без седел, в недоуздках.

Внутри манеж сорок на двадцать метров, песчано‑опилочный грунт, выровненный с утра граблями, по периметру деревянное ограждение в человеческий рост. На дальнем конце конкурное поле с настоящими крашеными барьерами, сложенными в комплект.

Восемь препятствий, готовые жерди, опоры с зацепами для перекладин, ров с водой, забор‑стенка и оксер на разной ширине. Все по правилам, не деревенский выгон с двумя жердями на чурках, какой я знал по Громовке.

Никитин уже был на месте. Стоял у дальней стенки, в той же сером пиджаке поверх клетчатой рубашки, с блокнотом в руке. Рядом конюх ДЮСШ, мужик лет сорока, в стеганке и хромовых сапогах.

– Громов, переоденешься в раздевалке, там же получишь ботинки и бриджи по размеру. Иди.

В раздевалке у конюха мне выдали казенные конкурные бриджи, не совсем по росту, но терпимо, кожаные краги, шлем со шнуровкой и перчатки. Хлыст я взял свой, привезенный из Сердобска.

Когда вышел, Никитин уже стоял у первого денника. Конюх маячил рядом, держал в поводу серую кобылу.

– Зефирка, – сказал Никитин. – Семь лет. Полукровка, орловско‑донская. Темперамент по бумаге «нервный». По моему наблюдению за два года и вправду нервная, но честная. Не везет всадника, но и не подведет, если будет уважать. Если будет зажатая рука, то сбросит. А если ровная, то пойдет.

Серая кобыла была высокой, в холке метр семьдесят. Светло‑серая в темно‑серых яблоках, грива и хвост темные, почти черные.

Шевелила хвостом, отгоняя редких июньских слепней. Голова сухая, со впалыми висками, ноздри тонкие и дрожащие. Косила на меня правым глазом, перебирала задней ногой.

Я подошел не сразу. Постоял в трех шагах, пусть посмотрит, пусть привыкнет к запаху.

Потом подошел ближе, в левую руку взял повод у конюха, правая положил на шею, ниже гривы. Поставил ладонь, медленно продавил мышцу, по кругу, на низком ровном выдохе. Зефирка повернула голову, обнюхала мой рукав и повела ухом.

– Не торопись, – негромко сказал Никитин. – У нее минута на знакомство как минимум. Стой и просто дыши.

Я так и сделал. Через минуту Зефирка опустила голову и перестала перебирать ногой. Я отпустил повод, а конюх перешел к подпруге.

– Сначала шагом по манежу, без барьеров, – сказал Никитин. – Просто пройди по периметру три круга. Я посмотрю, как ты справишься.

Я подвел Зефирку к посадочной тумбе. Шлем зашнуровал плотнее.

Поднялся в седло, левой ногой в стремя, правой через круп, мягко, без рывка, чтобы не дернуть кобылу. Сел, нашел стремена правой ногой, поправил длину под рост.

Подпруга подтянута нормально, я проверил пальцами, указательный и средний проходят между ремнем и боком, как надо. Повод собрал коротко, но без натяжения.

Тронул шенкелем. Зефирка пошла.

Я повел ее по периметру шагом, по большому кругу. Первый круг она ждала команды на каждом шагу, ухо поворачивала назад, прислушивалась.

Я держал повод спокойно, шенкель ровно, корпус прямой, не поддавался ни вперед, ни назад. К концу первого круга она расслабилась и пошла свободнее.

– Рысью, – крикнул Никитин с дальнего угла.

Я выслал ее шенкелем посильнее, пошел рысью, поднялся в стременах, в учебную легкую посадку. Зефирка шла ровно, ритмичной рысью, не сбивалась. Я так и прошел два круга.

– Теперь галопом!

Я послал кобылу в галоп, с правой ноги. Зефирка пошла не сразу, переход вышел неровный, она подбросила круп, попробовала меня на седле, проверяя. Я не отозвался резким движением, держал баланс корпусом, не дергач повод. Через два темпа галоп выровнялся.

Прошел круг. Остановил у дальней стенки, возле Никитина.

Он поглядел на меня снизу вверх.

– Спускайся, чего расселся.

Я спрыгнул. Зефирка стояла, ровно дыша. Никитин подошел ближе, посмотрел сначала на лошадь, потом на меня. На правом рукаве моих бриджей было влажное пятно от ее носа, она ткнулась в меня после спрыгивания.