Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 89

Я кивнул.

– Продолжаем. На дорожку.

Барышев надел маску. Встал на исходную. Лев Борисович у аппарата.

– Бой.

Барышев пошел иначе. На исходной шаг назад, отрицание движения.

Я по привычке шагнул вперед, в дистанцию. Барышев тут же сделал короткий выпад, без длинной подготовки, на коротком отрезке руки.

Я не ждал такой коротки, успел только закрыть защиту в шестую, клинок отбил, но не взял на сцепление. Барышев освободил оружие, прошел в моей открытой зоне переводом и достал в бок, на спаде моей защиты.

– Туше Барышев. Четыре‑один.

Никитин кивнул. Не Барышеву, сам себе. Карандаш в блокноте.

Я перестроился. Барышев в следующем заходе попробовал ту же короткую атаку, я уже ждал ее, выдержал дистанцию на длинной ноге, не пошел вперед, дал ему пройти острием мимо. На возврате сработал мой укол, прямой, в грудь.

– Туше Громов. Пять‑один. Бой окончен.

Лев Борисович поднял руку и выключил аппарат. Барышев снял маску, тяжело дыша. Подошел и пожал мне руку второй раз за день.

– На коротке ты меня снял, – сказал он. – В четвертый раз попробуй.

– Попробую.

Никитин закрыл блокнот.

Мы поднялись обратно. Никитин сел в кресло, я на стул напротив стола. Тетрадь моя лежала открытой, с записанным январским планом.

– Итоги по поединку. – Никитин раскрыл свой блокнот, посмотрел в записи. – Ты выиграл пять‑один. Замечания. Ты идешь экономно, это правильно, продолжай в том же духе. Второе, ты пропустил укол на смене ритма противника, это ожидаемо, но в следующий раз должен ловить смену ритма за один темп до его реализации, не на втором темпе. Также Барышев теперь будет работать против тебя коротко, я ему это указал при тебе. Не меняй к нему отношения, в следующий раз он будет другой. В‑четвертых твоя контратака в темп по‑прежнему работает, но через полгода она работать перестанет, потому что все в области ее уже видят. Тебе нужно расширять арсенал. С весны буду давать новые приемы. Принимай это с пониманием, не упрямься.

– Понял.

– Запиши в тетрадь, на сегодняшнюю дату.

Я записал, под планом января. Никитин подождал.

– Теперь до пятницы бег в Сердобске у Крюкова, по плану. Стрельба в пятницу, восемнадцать ноль ноль, тир ДОСААФ облсовета. Возьмешь свою куртку и ремень. Винтовка будет казенная. Когда тебе обратно?

– Автобус в Сердобск в двадцать один тридцать. Успеваю.

– Хорошо. – Никитин закрыл папку. – На сегодня свободен.

Я встал, собрал тетрадь и карандаши. Поправил пиджак.

– Виктор Семенович.

– Слушаю.

– Спасибо.

Он посмотрел на меня поверх очков.

– Громов. Между мной и тобой это слово лишнее. Между тренером и спортсменом такого слова нет. Есть «понял», «не понял», «сделал», «не сделал». Спасибо это оставь для матери. А теперь иди.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

В коридоре часы показывали двадцать один ноль две. На автобус я успевал в обрез, двадцать минут пешком до автовокзала. Я спустился по лестнице, забрал у бабки в гардеробе пальто и шапку. У выхода натянул шапку поглубже и поднял воротник.

На улице мело, фонари по улице Калинина горели мутно, через кружащий снег. Под ногами поскрипывало. Я пошел к автовокзалу быстрым шагом, по уже наезженной за день дорожке вдоль трамвайных путей.

* * *

К концу июня семьдесят третьего весь второй курс ПТУ‑3 в Сердобске остался позади. Я сдал переходные экзамены, слесарное дело, материаловедение, технологию металлов, технические измерения, общеобразовательный цикл, все на четыре и пять, ниже четверки у меня в дневнике не стояло.

Иван Васильевич, мастер производственного обучения, подписал мне выпускную характеристику за второй курс ровным каллиграфическим почерком: «За время обучения проявил себя дисциплинированным, аккуратным учащимся. Слесарное дело усвоил хорошо, на станке работает уверенно. К общественной работе относится добросовестно. Имеет ряд побед в спортивных соревнованиях областного уровня». Под характеристикой печать училища и подпись директора Ивана Тимофеевича.

Перевод оформляли две недели. Никитин подал ходатайство через облспорткомитет в областное управление профтехобразования. С той стороны пришло сопроводительное письмо в пензенское ПТУ номер двенадцать, тоже по слесарной специальности, с такой же программой третьего курса. Документы пошли по своему пути, я в это время ездил на сборы в Кузнецке по легкой атлетике.

Двадцать пятого июня пришла бумага: «Зачислить Громова А. С. в число учащихся третьего курса группы слесарей‑инструментальщиков пензенского ПТУ номер двенадцать с первого сентября 1973 года. С предоставлением общежития облспорткомитета по адресу: г. Пенза, ул. Кирова, дом 8, по линии ДЮСШ как воспитаннику группы спортивного совершенствования». Подпись начальника облуправления.

Это была та самая бумага, после которой моя жизнь двигалась с места.

Из Сердобска переезжал я просто. Фанерный чемодан, перетянутый ремнем, внутри смена белья, две рубашки, тренировочный костюм, старые кеды на смену новым, мыло в мыльнице, зубной порошок, безопасная бритва, пока не нужная, бумаги в клеенчатой папке, тетрадь под матрасом, снял и сунул в папку, отдельно.

Лыж, рапиры, стрелковой куртки и винтовки в Сердобске у меня не имелось в личной собственности, все казенное, осталось у Крюкова и в ДОСААФ. Книги, два тома Матвеева, что Никитин выдал зимой, и еще один потрепанный учебник анатомии, купленный весной в букинистическом за рубль семьдесят, я связал бечевкой.

Крюков пришел на проводы в спортзал ПТУ за полчаса до моего автобуса. Постоял, посмотрел, как я застегиваю чемодан. Сказал коротко:

– Никитин знает, что делает. Слушай его. Меня забывать не нужно, я с тобой по плану остаюсь работать через него, разбор твоих стартов он мне отправляет почтой. По любому делу можешь писать мне напрямую, сразу отвечу.

– Понял, спасибо вам большое за все.

Он протянул руку. Я пожал. Помнится как полтора года назад я жал руку Крюкова в первый день в спортзале, а сейчас у меня тут последний день. И тоже самое рукопожатие. Между этими движениями уложилось то, чего не было за всю мою прошлую жизнь.

Сенькин Валера, мой сосед по комнате четырнадцать в общаге, ушел из ПТУ еще раньше меня, после второго курса распределился на завод в Сердобск, в инструментальный цех учеником токаря. Мы простились с ним за неделю до моего отъезда, у проходной.

Он подал руку, сказал «не теряйся», я сказал «не потеряюсь», и больше слов не нашлось.

Из Сердобска я выехал утренним автобусом в Пензу двадцать восьмого июня, в четверг. К двум часам был на улице Кирова.

Дом восемь, типовая кирпичная пятиэтажка, с балконами по фасаду, построенная в начале шестидесятых для работников облсовета профсоюзов. Часть второго подъезда отвели под общежитие областного спорткомитета, для иногородних воспитанников ДЮСШ и сборных области.

Внизу у двери звонок с табличкой «Звонок коменданту», под звонком расписание, дежурный по этажу, банный день, выдача белья. Я нажал.

Открыла комендант, женщина лет пятидесяти, в халате поверх платья, с ключами на поясе, с характерным выражением лица. Ясно что она на этом посту уже не первый год, и удивить ее тут уже нечем. Прочла мою бумагу из облспорткомитета и кивнула.

– Громов? Третий этаж, комната двадцать два. Постельное получишь у кастелянши на втором, у нее режим до восемнадцати. Кухня общая на каждом этаже, газовая плита, две конфорки. Ванная одна на этаж, расписание на двери. Курить только во дворе, в подъезде поймаю, двухнедельный наряд по этажу. Понял?

– Понял. Только я не курю.

– Ключ от комнаты один, второй у соседа. Сосед твой Архипов, плавание, восемнадцать лет, второй разряд по плаванию, у нас четвертый сезон. Спокойный, не пьет, по ночам не шумит. Тебе с ним повезло.

– Хорошо.

– Иди.

Комната двадцать два оказалась на третьем этаже, по коридору налево. Дверь без обивки, выкрашенная в светло‑зеленый цвет. Ключ повернулся легко.