Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 17

Мать села напротив, ела молча. Потом встала, убрала миску и вытерла руки полотенцем.

Потом прошла к шкафу. Маленькому, фанерному, у окна, с дверцей на одной петле. Открыла, достала с верхней полки, из-за стопки «Работниц» и свернутых квитанций, тонкую брошюру.

Положила передо мной на стол. Рядом с кружкой молока и россыпью хлебных крошек.

Обложка бледно-голубая, с фотографией здания. «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе. Набор учащихся на 1971/1972 учебный год».

Под фотографией перечень специальностей, напечатанный мелко: «Слесарь-инструментальщик, токарь-универсал, фрезеровщик, электрогазосварщик». Ниже условия: «Срок обучения 3 года. Полное среднее образование. Общежитие. Стипендия 8 ₽ Бесплатное трехразовое питание. Гарантированное распределение на предприятия Пензенской области».

Мать села напротив. Сложила руки на клеенке, одну на другую, она так делает перед серьезным разговором.

Руки загорелые, сухие, с трещинами на костяшках, с коротко стриженными ногтями. Обручальное кольцо узкое, латунное, потемневшее, на безымянном пальце. Три года как вдова, а кольцо не сняла.

— Леш, — сказала она. Голос ровный, спокойный, без истерики. Голос бухгалтера, умеющего считать цифры. — Давай посчитаем.

Она не спрашивала разрешения. Она сообщала, что сейчас будет счет.

— Корова дает восемь литров в день. Четыре нам, четыре на продажу. Литр молока в Сердобске стоит двадцать восемь копеек. Четыре литра это рубль двенадцать. В месяц мы получаем тридцать три рубля шестьдесят. Зимой меньше, пускай двадцать. Яйца два десятка в неделю на продажу, рубль двадцать за десяток. В месяц девять рублей шестьдесят копеек. Огород, картошка, морковь, капуста, огурцы, это не продаем, оставляем себе, на зиму. Моя зарплата семьдесят два рубля. Итого в месяц сто пятнадцать, зимой сто.

Она говорила наизусть, без бумажки. Цифры отточенные, выверенные, пересчитанные, видимо, сотни раз. Я слушал.

— Теперь расход. Уголь на зиму сорок рублей за тонну, нужно три тонны, сто двадцать, плачу в рассрочку, по десять рублей в месяц с октября по сентябрь. Электричество четыре рубля. Керосин рубль пятьдесят. Налог на приусадебный участок восемнадцать рублей в год, полтора в месяц. Страховка дома шесть рублей в год. Школьные расходы, тетради, ручки, форма, в сентябре рублей пятнадцать. Сапоги тебе к зиме, двенадцать рублей, если достать. Комбикорм для Зорьки зимой, когда пастбища нет, пятнадцать в месяц. Ветеринар раз в год осмотр, три рубля даю ему в лапу. Лекарства мне давление, таблетки на рубль восемьдесят в месяц.

Она перечисляла без выражения, монотонно, как будто читала ведомость в конторе. Пункт за пунктом. Я молчал.

— Итого расход под сто рублей в месяц, зимой сто двадцать с углем. Вычитаем из дохода. Летом пятнадцать рублей свободных. Зимой минус двадцать. Минус, Леша. Зимой я залезаю в долг. В марте отдаю, когда яйца дорожают и куры начинают нестись. Это каждый год так. Каждый.

Пауза. Она посмотрела на меня, прямо, не отводя глаз. Глаза карие, усталые, с морщинками, но взгляд твердый, бухгалтерский, безжалостный к цифрам.

— Я не жалуюсь. Я считаю. Через год ты заканчиваешь девятый класс. Если поступишь в ПТУ, тогда общежитие бесплатно, питание тоже, стипендия восемь рублей. Мне минус один рот. Расход на тебя зимой, сапоги, одежда, школа, рублей тридцать пять-сорок в месяц. Уберем и зимний минус станет нулем. Через три года диплом, распределение, зарплата слесаря-инструментальщика на ЗиФе сто двадцать рублей. Ты будешь жить в городе, с профессией, с крышей. А я буду знать, что у тебя все нормально.

Она замолчала. Не требовала ответа, ждала, что я скажу. Брошюра ПТУ лежала между нами на клеенке, голубая обложка с фотографией трехэтажного здания.

Я смотрел на нее. На руки с латунным кольцом. На лицо, худое, загорелое, ей всего тридцать шесть лет, а выглядит на сорок пять. На платок, сбившийся на плечи. На линию рта, жесткую, привычную, невероятно прямую.

Она ведь не про ПТУ. Она про другое. Она про то, что с сыном что-то не так, с недавнего времени, и она это чувствует тем материнским чутьем, которое не обманешь ни пробежками, ни цифрами, ни вежливым «спасибо за варенье».

Сын стал другой. Не тот. Так же выглядит, так же ест, так же спит в той же кровати, но все равно другой.

Слова не те. Взгляд не тот. Движения тоже не те.

Пятнадцатилетний мальчик не садится на стул так, как садится взрослый мужчина, без суеты, с прямой спиной, с привычкой опираться на обе ноги ровно. Пятнадцатилетний мальчик не слушает мать молча, с неподвижным лицом, не кивая и не перебивая. Пятнадцатилетний мальчик не ходит к колодцу походкой человека, который точно знает, куда идет.

Она видела. Она не понимала, что именно, но видела. И брошюра ПТУ это не аргумент и не план.

Это попытка удержаться, зацепить за понятное, за знакомое, за то, что можно просчитать и проконтролировать. Профессия, общежитие, стипендия вещи простые, надежные, как колхозная ведомость. Не то что палки у амбара и мешки с песком на ногах.

Я взял брошюру. Полистал, две страницы, вкладыш с расписанием вступительных экзаменов. Математика письменно, русский диктант, собеседование. Сроки август, прием документов до пятнадцатого.

— Мам, — сказал я. Голос Лехин, ломкий, мальчишеский. — Я тебя слышу. Знаю про наши расходы.

Она чуть расслабилась, я сказал правильные слова, взрослые, это не бунт, не отказ.

— Я думаю про ПТУ. Серьезно думаю. Но у меня до конца лета есть время. А то, что я бегаю и плаваю, так это для здоровья. Фельдшер говорила у меня по весне хрипы в легких, грудная клетка слабая. Физкультура помогает. Нормы ГТО сдать тоже не лишнее, в ПТУ это в зачет идет.

Все правда. Хрипы наверняка были, при таком питании и таком климате.

Грудная клетка слабая, это факт, я сам проверял. ГТО действительно учитывается при поступлении, значок ГТО в личном деле это всегда плюс. Ни одного слова лжи, вот только я говорил не всю правду.

Мать смотрела на меня. Долго, с полминуты, что для нее вечность. Считала в уме. Потом кивнула. Один раз, коротко.

— Для здоровья ладно. Только чтоб не в ущерб делу. Документы в ПТУ надо сдать до пятнадцатого. Я узнала, справку из школы можно взять у Бориса Михайловича, он в Покровке до конца августа.

— Хорошо.

— И Лешка…

— Да?

— Палкой у амбара не маши больше. Люди смотрят.

Я помолчал. Потом кивнул.

— Ладно.

Она убрала кружки, стряхнула крошки с клеенки в ладонь, бросила за окно, курам. Брошюру ПТУ оставила на столе, рядом с сахарницей, на видном месте.

Не убрала, чтобы было видно. Потом надела платок, взяла сумку, холщовую, с надписью «Универмаг», и ушла в контору.

Дверь хлопнула. Шаги зашуршали по тропинке, скрипнула калитка.

Я сидел за столом. Брошюра лежала передо мной: «Пензенское среднее профессионально-техническое училище № 12 при заводе имени Фрунзе». Слесарь-инструментальщик. Три года. Общежитие. Стипендия. Распределение.

Она права. По каждому пункту, по каждой цифре права. Логика безупречная. Арифметика тоже безупречная.

Минус двадцать рублей зимой. Минус один рот при поступлении в ПТУ. Плюс сто двадцать зарплата через три года. Все сходится.

Кроме одного. Кроме того, что через пять лет в Монреале пройдут Олимпийские игры, и на дорожке конкурного поля будут стоять барьеры, а в бассейне дорожки, а в зале фехтовальная полоса, а на стрельбище мишени. И где-то в этом мире есть место для человека, который умеет делать пять вещей хорошо и не сыпаться на переходах.

Я убрал брошюру на полку, туда, где мать ее хранила. Аккуратно, между «Работницами» и квитанциями. Пусть лежит. До пятнадцатого августа еще есть время. До соревнований тоже, но очень мало.

Вышел на крыльцо. Дождь кончился, небо рваное, облака расходятся, в прорехах голубое.

К обеду выглянет солнце. Степаныч возобновит покос. А вечером у меня Хопер, плавание четыреста пятьдесят метров, два подхода.