Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 18

И еще надо зайти к кое-кому. Пойду-ка я как раз, нанесу визит, пока мать ушла.

Дом Митрича стоял на отшибе, крайний по улице, за колодцем, чуть в стороне от остальных, как будто отодвинулся нарочно. Забор высокий, из горбыля, потемневший, за забором двор, заросший подорожником

Собачья будка сделанная из ящика, и сарай с навесом, под навесом верстак, тиски и точильный камень. Из-за забора пахло псиной, дегтем и оружейным маслом.

Дмитрий Палыч Рогов, Митрич, как называла его деревня, ему шестьдесят два года. Невысокий, сухой, с лицом, продубленным солнцем и ветром до цвета старого кирпича. Нос с горбинкой, глаза светлые, прищуренные, с сеткой морщин вокруг, как у человека, привыкшего смотреть вдаль и против солнца.

Руки жилистые, темные, с желтоватыми пятнами от табака на указательном и среднем пальцах правой руки. Он курил «Приму», пачка всегда в нагрудном кармане рубашки, спички там же.

Жил один. Жена умерла в шестьдесят пятом, дети двое, сын в Пензе, на заводе, дочь в Саратове, замужем, приезжает раз в год на Новый год. Митрич не жаловался, он вообще не из тех, кто жалуется. Он из тех, кто молчит, делает свои дела и смотрит прищурившись.

При нем жила легавая, Найда, русский спаниель, восьмилетняя, рыжая, с длинными ушами и влажным носом. Она первая меня учуяла, залаяла из-за забора еще до того, как я подошел к калитке. Негромко, деловито, больше не злобный лай, а рабочее оповещение, мол, пришел кто-то.

Я постучал по калитке. Подождал. Из-за дома вышел Митрич, в старых галифе, в нательной рубахе, в галошах на босу ногу. В руке тряпка, промасленная и темная. Чистил что-то, прервался на меня.

— Дмитрий Палыч, здравствуйте.

Он посмотрел. Не кивнул, не улыбнулся, посмотрел, как смотрит человек, привыкший оценивать прежде, чем реагировать. Тощий пацан у калитки, запыленный, в кедах, с серьезным лицом.

— Здоров. Чего надо?

— Дело есть. Можно войти?

Он посмотрел еще секунду. Потом сделал шаг в сторону, не приглашая, просто отошел с прохода.

Во дворе навес, под ним у верстака разобранное ружье. Двустволка, горизонталка, ТОЗ-БМ, шестнадцатый калибр.

Стволы вороненые, с маслянистым блеском, ложа ореховая, с потертостями у шейки, где ложится рука. Рядом, на тряпке, шомпол, банка с ружейным маслом «ВО», пакля, медная щетка для чистки стволов, промасленная ветошь. Митрич чистил ружье, и прервался из-за моего визита.

Но не ТОЗ-БМ привлек мое внимание. На стене сарая, на двух деревянных крюках, висело второе оружие. Короткое, с тонким стволом, с деревянным прикладом, однозарядная малокалиберная винтовка.

ТОЗ-8. Калибр 5,6 миллиметра, патрон кольцевого воспламенения, прицельная дальность двести пятьдесят метров. Классическая советская мелкашка, на которой выросли поколения стрелков, от «Ворошиловских стрелков» тридцатых годов до олимпийских чемпионов шестидесятых. Та самая, из которой стреляют на соревнованиях ГТО.

Митрич перехватил мой взгляд. Ничего не сказал.

— Дмитрий Палыч, — начал я. — Мне нужна помощь. Я готовлюсь к районным соревнованиям по многоборью ГТО. Одна из дисциплин стрельба из малокалиберной винтовки. У меня нет ни винтовки, ни доступа к тиру. Посему у меня предложение, я помогаю вам на охоте, буду носить, подавать, чистить оружие, что скажете. В обмен полчаса стрельбы в неделю. Патроны за мой счет.

Он слушал молча, протирая тряпкой ствольную коробку двустволки. Лицо неподвижное, глаза прищурены.

— Ружье чистить умеешь?

— Не боги горшки обжигали.

Пауза. Митрич положил тряпку на верстак. Достал из кармана пачку «Примы», вытряхнул папиросу, размял пальцами и закурил.

Затянулся, выдохнул дым, голубой, неподвижный в безветренном воздухе двора. Найда подошла, ткнулась носом в его колено, он машинально почесал ее за ухом.

— Патроны знаешь сколько стоят?

— Коробка рубль. Пятьдесят штук.

Он кивнул. Информация верная, патроны 5,6 мм, спортивные, «Олимп» или «Экстра», рубль за коробку в охотничьем магазине Сердобска. Я узнал в ДОСААФ, когда ездил за гвоздями.

— Рубль в неделю. — Он затянулся. — А на охоте серьезно можешь подсобить?

— Серьезно.

— Уток бить, это тебе не мишени. Ходить надо, по болотам, в камышах. С четырех утра и до обеда. Найда работает, а ты за ней. Подранка добить, тоже ты. Ружье после охоты надо чистить, смазывать, собирать правильно. Справишься?

— Справлюсь.

Он докурил. Бросил окурок в жестяную банку у верстака, полную таких же окурков, примятых, одинаковых.

— Ладно. — Произнес это так, будто разрешил соседу одолжить лопату. Без торжественности, без условий, без рукопожатия. Ладно, и все. — Начнем сегодня. Давай-ка посмотрим, что ты умеешь.

Он снял ТОЗ-8 с крюков. Движения привычные, машинальные, левая рука взялась за цевье, правая за шейку приклада. Стволом вверх, открыл затвор, заглянул в патронник, убедился, что пуст. Протянул мне.

Я взял. Руки маленькие, детские, легли на дерево и металл.

Винтовка легкая, три килограмма с небольшим, но в моих руках показалась тяжелой, потому что предплечья после недель с косой, утяжелителями и палкой-шпагой уставшие, хват слабее, чем хотелось бы.

Приклад в плечо, правый глаз к прицелу, левый закрыт. Мушка на конце ствола, целик над патронником, между ними прорезь, в прорези мушка, за мушкой должна быть мишень. Но мишени сейчас нет. Митрич повесит.

Он достал из сарая лист картона, обрезок от коробки, нарисовал на нем углем круг и прибил гвоздем к столбу у забора, на дальнем конце двора. Метров двадцать пять, не пятьдесят, как на соревнованиях, но для начала сойдет.

— Ложись.

Я лег на землю, локти в грунт, ноги разведены, тело по оси стрельбы. Классическая позиция для стрельбы лежа из малокалиберной.

Приклад плотно в плечевую впадину, щека на гребне приклада, правый глаз на линии прицела. Левая рука под цевьем, не держит, а поддерживает, винтовка лежит на ладони, пальцы не сжимают, не давят.

Если сжать сильно, то тремор руки передается стволу, и пуля уходит в сторону. Если слишком расслабить, винтовка ляжет сама, мертвым грузом, и ствол замрет.

Митрич стоял сбоку. Смотрел.

Он протянул мне патрон, маленький, латунный, с тупой свинцовой головкой. Я вставил в патронник, закрыл затвор. Щелчок мягкий и точный. Предохранитель снял.

Глава 9

Рогатка

Мушка в прорези целика. Картонный круг размытый, на пределе моего зрения, минус два едва дают видеть на двадцати пяти метрах, но контур виден.

Навел мушку на центр. Палец на спусковом крючке, не на подушечке, а на первом суставе, как учат в спортивной стрельбе, потому что подушечка дает боковое смещение при нажатии, а вот сустав дает прямое давление назад, по оси ствола.

Дыхание. На вдох грудная клетка расширяется, ствол поднимается. Выдох, грудная клетка сжимается, ствол опускается.

Между выдохом и следующим вдохом пауза, две-три секунды естественной задержки дыхания, когда тело неподвижно, легкие пусты, диафрагма расслаблена. Респираторная пауза окно для выстрела. Все мировые рекорды по стрельбе поставлены в этом окне, между ударами сердца, между выдохом и вдохом.

Я выдохнул. Мушка опустилась на центр круга. Пауза.

Палец потянул спусковой крючок, плавно, миллиметр за миллиметром, без рывка. Тут главное не дергать.

Рывок и пуля уйдет на сантиметр вбок, а на пятидесяти метрах сантиметр превращается в три. Нажатие как выжимание капли из пипетки, медленное, равномерное давление, до момента срыва шептала, и момент этот должен стать сюрпризом, не ты решаешь, когда будет выстрел, ружье решает само.

Щелчок. Отдача легкая, мелкашка почти не толкает тело, не то что крупный калибр. Запах пороха ударил в ноздри, острый, кисловатый и знакомый.

Митрич подошел к столбу. Посмотрел на картон. Повернулся ко мне. Лицо все то же, прищуренное, неподвижное.

Но что-то в глазах изменилось, это еще не удивление, скорее внимание. Как у охотника, заметившего движение в камышах, не понял еще что там, но уже пристально смотрит.