Пятиборецю Трилогия (СИ) - Тыналин Алим - Страница 16

При подъеме головы таз тонет, ноги опускаются, сопротивление возрастает вдвое. Сгиб колена, тогда удар ногой работает как тормоз.

Пять процентов здесь, десять там, и вот ты уже плывешь вдвое медленнее при той же затрате сил. Техника нужна не для красоты, а для экономии сил. Каждый правильный гребок это сэкономленная калория, а калорий у меня впритык.

Я контролировал каждый цикл. Правая рука входит перед плечом, не пересекая центральную линию тела.

Если кисть при входе уходит к середине, торс начинает вилять, как лодка в шторм, и энергия уходит на стабилизацию вместо продвижения. Перекрест распространенная ошибка усталого пловца.

Мышцы-стабилизаторы плечевого пояса устают, рука «падает» внутрь. Надо постоянно следить.

Правая рука устает быстрее левой, это я заметил еще на второй тренировке, асимметрия силы, нормальная для правши, но нужна коррекция. Дополнительная работа на правое плечо, отжимания с акцентом на правую сторону.

Вторые сто метров темп выше. Не спринт, просто рабочая скорость, та, на которой можно продержаться двадцать минут.

Дыхание участилось, но осталось ритмичным, три-три, вдох-выдох, без сбоев. Легкие после сенокоса работали иначе, чем после бега.

Бег это ритмичная нагрузка, легкие привыкают к монотонному режиму. Косьба же это статические рывки, задержки дыхания при махе, перепады.

Межреберные мышцы ныли, диафрагма тугая. Первые двести метров внутри шла борьба. Тело сопротивлялось, дыхание ломалось, ритм гулял.

А потом отпустило. На двести двадцатом метре, может, на двести тридцатом.

Знакомый, любимый момент, ради которого, может, и стоит заниматься плаванием. Тело перестало бороться с водой и начало в ней жить.

Гребки автоматические, не нужно контроля, руки и ноги сами знают, что делать. Дыхание ровное, незаметное, как во время сна.

Вода из противника стала дружеской средой, плотной, упругой, поддерживающей. Скольжение. Каждый гребок это толчок, и после толчка фаза скольжения, на полсекунды, когда тело летит вперед само, без усилия.

В двадцать первом веке это называли «фронтальный глайд», передняя рука вытянута, тело выпрямилось в линию, скорость поддерживается инерцией. Чем длиннее фаза скольжения, тем экономичнее плавание. Чем экономичнее плавание, тем длиннее дистанция.

Триста метров. Четыреста. Я плыл вдоль берега, держась в пятнадцати метрах от кромки.

Достаточно далеко, чтобы глубина позволяла делать полный гребок и достаточно близко, чтобы доплыть до мелководья за десять секунд в случае судороги. А судорога при усталости вполне реальна, особенно в икроножных,

На четырехстах метрах я остановился. Перевернулся на спину, раскинул руки.

Небо надо мной темно-розовое, первая звезда показалась на востоке, над лесополосой.

Вода держала меня, теплая, мягкая, слегка покачивая. Тело расслабленное, разогретое, усталость ушла из мышц в воду, как будто вытекла.

Я считал дыхание. Вдох раз, два, выдох три, четыре.

Пульс фиксировал по сонной артерии, два пальца к шее, пятнадцать секунд. Девять ударов.

Сейчас уже получше, после первого заплыва было гораздо быстрее.

Сердечно-сосудистая система в пятнадцать лет адаптируется с такой скоростью, о которой тридцатисемилетний организм не может мечтать. Капилляризация мышц, увеличение ударного объема сердца, повышение концентрации гемоглобина в крови, все это идет в подростковом теле в фоновом режиме, просто потому что организм растет.

Добавим к этому регулярную аэробную нагрузку, и прогресс становится нелинейным. Не два процента в неделю, как у взрослого, а пять, семь, иногда десять.

Витька сидел на берегу с удочкой. Поплавок, кусок пенопласта с гусиным пером, неподвижно стоял в тихой заводи у ив.

Леска провисала. Рыба не клевала, вечерний клев кончился, или не начинался. Витька смотрел не на поплавок, а на меня. Когда я вышел из воды, сказал задумчиво:

— Ты не плывешь. Ты как щука идешь, под водой почти.

Я выжал рубашку, полотенца нет, полотенце в этом распорядке не предусмотрено, и начал вытираться. Кожа гусиная, мурашки по предплечьям, вечерний воздух после теплой реки прохладный.

— Сопротивление воды, — сказал я.

— Чего?

— Чем меньше плещешься, тем быстрее плывешь. Все, что торчит над водой, голова, локти, колени, тормозят тебя. Чем глубже тело, тем меньше сопротивление. Чем ровнее линия, тем легче скользить.

Витька посмотрел на реку. Потом на меня. Потом на реку. Губы шевельнулись беззвучно, повторял про себя. Потом произнес вслух:

— Сопротивление воды.

Кивнул, с видом человека, сохранившего формулу глубоко в памяти.

Я оделся. Штаны и рубашка влажные, холодные, тут же прилипли к спине. Песок набился в кеды, хрустел под пяткой. Тетрадь в кармане, на месте.

Обратно я шел пешком. Ноги не бежали. Три километра бегом до реки, четыреста метров плавания, двумя подходами, на сегодня тело выработало все ресурсы.

Икры деревянные, колени мягкие, стопы шлепали по грунтовке плоско, без переката, шагом старика. Ничего. Завтра ноги восстановятся. Мне всего пятнадцать лет.

Темнело. Небо из розового стало серым, звезд прибавилось.

Над полем стелился туман, низкий, белый, как утром, только гуще. Из Громовки доносились звуки, репродуктор у правления бормотал последний выпуск «Маяка». Голос диктора ровный и неразборчивый, на расстоянии три километра превратившийся в монотонное гудение, как шмель.

Мычание коров, сейчас вечерняя дойка у всех одновременно. Лай собаки. И еще треск мотоцикла Кольки Рябова, характерный, прерывистый, ИЖ-49 с подтекающим цилиндром, где-то у клуба, круг за кругом, показательно, чтобы все слышали.

Я дошел до дома. Мать загоняла Зорьку в хлев, корова упиралась, не хотела заходить, мать тянула за веревку, приговаривала: «Ну, пошла, дура, пошла».

Увидела меня у калитки, мокрого, в прилипшей рубашке, с песком в волосах. Долго смотрела. Ничего не сказала.

В избе я записал в тетрадь итоги дня в свете керосиновой лампы. Затем закрыл тетрадь и погасил лампу.

За окном тишина, пел сверчок, до сих пор слышно далекий треск мотоцикла.

Глава 8

Давление

Следующие дни шел дождь. Три дня лило без перерыва, мелко и нудно

Небо серое, как кастрюльная крышка, дорога раскисла до состояния каши, сапоги тонули по щиколотку. Сенокос встал, мокрую траву не косят, мокрое сено не сушат.

Деревня сидела по домам, занималась хозяйством, ходила друг к другу пить чай и обсуждать погоду, виды на урожай и Лешку Громова.

Лешку Громова обсуждали плотно. Тетя Паша постаралась от души, история про палку у амбара обросла деталями, которых не было и в помине

Якобы я при этом разговаривал сам с собой, якобы размахивал палкой «как в кино про мушкетеров» и при появлении тети Паши «аж вздрогнул и спрятался». Ничего этого не было, но тетя Паша рассказывала историю так убедительно, с такими паузами и с таким покачиванием головы, что спорить бессмысленно. Деревня приняла версию целиком.

К истории с палкой добавились утренние пробежки, их видели уже несколько человек, не только тетя Паша. Тракторист дядя Гриша, проезжая мимо на рассвете, молча кивнул, но вечером жене сказал: «Нинкин-то бегает в мешках на ногах, как арестант какой».

Жена сказала тете Кате. Тетя Катя поведала тете Паше. Тетя Паша растрезвонила всем.

Мать молчала три дня. Она не из тех, кто кричит или устраивает сцены. Она из тех, кто держит в себе.

Я видел по ее лицу, каждый вечер чуть более поджатые губы, чуть более долгий взгляд, чуть более тяжелая пауза перед тем, как сказать «ешь» или «спать пора». Держала в себе, как бухгалтер копит цифры перед годовым отчетом. Факты, наблюдения, чужие слова и собственные мысли.

На четвертый день, в четверг, она решилась наконец поговорить.

Утро, завтрак. Каша, молоко, хлеб, как всегда.

Дождь кончился ночью, но небо серое, и сенокос еще не возобновили, Степаныч сказал, ждем до обеда, там посмотрим.