Его величество случай. Роман в рассказах - Медиевская Татьяна - Страница 8

Раньше каждое лето Нина всегда проводила на даче под Москвой у бабушки с дедушкой на станции Детская.

Как Нина любила бегать к поезду встречать папу с работы!

Если подняться на пригорок, то далеко впереди через пшеничное поле видно, как подъезжает похожая на огромную зелёную гусеницу электричка и медленно останавливается. Чёрными букашками высыпают люди из вагонов, спускаются по лестнице и цепочкой движутся по дорожке через поле к посёлку. Но вот несколько человек опережают всех. И наконец один, словно спринтер, вырывается вперёд и быстро оказывается на середине дороги. И тогда Нина бежит через улицу, через овраги и, поднявшись наверх, видит, что это он, её папа, стремительно приближается к ней в голубой клетчатой тенниске и светлых брюках. У него накачанный торс и упругая, пружинистая походка спортсмена, он немножко покачивается с ноги на ногу. Он спешит к дочке!

— Ура! — кричит Нина. — Папочка приехал!

И бежит к нему со всех ног через овраг. Он хватает её сильными ручищами, обнимает, целует, и они весело идут под горку к даче.

Папа по пути снимает потную тенниску — ему всегда ужасно жарко: на даче, в саду и в лесу он ходит исключительно в плавках, несмотря на ворчание бабушки.

— Какая мука летом в жару сидеть в конторе!

Папа работает инженером в проектном институте. После службы он каждый день едет в метро и в переполненной электричке. Он больше всего на свете любит загорать и купаться.

Когда они приходят на дачу, папа отдаёт бабушке привезённые из Москвы продукты, с дочкой бежит в лес на озеро.

Но в это лето родители решили, что Нина уже большая, и отправили её на поезде без взрослых к морю, в Прибалтику, к дальнему родственнику дяде Гарри, а сами уехали на юг.

Море, море! Нина в мечтах представляла себя героиней фильма «Дети капитана Гранта»: звучит увертюра Дунаевского, она на корабле в вихре ветра преодолевает морскую пучину, замирая от страха и восторга.

В Прибалтике Нине очень нравилось. И не сравнить с лагерем от папиной работы «Рябинка». Там разрешалось купаться в речке по распорядку: по свистку в воду, по свистку из воды, вожатые изводили детей бесконечными маршировками строем под палящим солнцем в парадной пионерской форме. Весь день, не умолкая, на столбе репродуктор громко транслировал песни: «Взвейтесь кострами, синие ночи, мы пионеры, дети рабочих», «И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!».

Ночью в спальне на двенадцать девочек, похожей на казарму, невозможно было уснуть от сальных историй, которые пионерки рассказывали друг другу громким матом. Нине претило чувство сплочённости с таким вот коллективом. Она себя ощущала овцой в загоне. Нина отказалась ехать в «Рябинку».

Другое дело море. Целыми днями можно купаться столько, сколько хочешь, гулять в сосновом лесу и собирать ягоды, читать книжки или играть в кружок в волейбол. Самое неприятное, но, увы, неизбежное — и здесь устраивали утреннюю пионерскую линейку — построение по отрядам с горном и знамёнами на плацу. Но это длилось недолго, зато потом весь день свободен.

В эту ночь Нина лежала и, пока дожидалась, когда все заснут, вспоминала, леденея от ужаса, «страшные» случаи, которые с ней происходили.

Так, однажды прошлой зимой, когда Нина каталась в Лужниках на взятых напрокат лыжах, простых деревянных, со старыми железными креплениями, она случайно подъехала к малому трамплину — к тому месту, куда прыгуны приземляются после прыжка. Дух захватывало от открывающейся панорамы Москвы. На фоне синего морозного солнечного неба золотом горели купола церквей, как огромные леденцы, возвышались высотные здания, и сверкала льдом, как лента серпантина, Москва-река в каёмочке снежных берегов.

Нине захотелось воспарить птицей в небо или хотя бы прокатиться с ветерком с такой высоты вниз. Ей казалось, что это возможно, но что-то её все-таки удерживало, и она не решилась.

И слава Богу!

Однажды в пятом классе на школьном дворе во время субботника кто-то из мальчишек принёс ужа. Змеёй сначала пугали друг друга, а потом стали травить девчонок, что, конечно, гораздо интереснее.

Нина вздрогнула, когда услышала визг и вопли: «Змея!» Она до отвращения боялась всего ползучего, даже земляных червей, а уж змей и подавно, и с ужасом поняла, что если мальчишки, подкравшись сзади, бросят ей на плечо скользкого и гадкого, извивающегося ужа, то она просто этого не вынесет.

И тогда она сама удивилась своему неожиданному поступку — Нина подошла к мальчишкам и громко, с вызовом сказала:

— Я не боюсь ужа, дайте его мне!

После чего решительно протянула руки к рыжему гогочущему мальчишке с ужом в ладошке. Рыжий до этого момента кривлялся, паясничал: сучил, как журавль, длинными ногами, приплясывал, улюлюкал, скалил редкие зубы, веснушчатым лицом корчил страшные и смешные рожицы. Но после слов Нины он замер как вкопанный. Все оторопели и уставились на Нину.

Рыжий в оглушающей тишине осторожно, медленно положил в Нинины ладони прохладный клубочек почти замученного ужика. Мгновение, и уж зашевелился, поднял головку и открыл глазки. Девочке показалось, что его змеиный взгляд задержался на ней, и мелькнуло красное жало. Все оцепенели, с вожделением ожидая, что сейчас будет. Лицо и руки Нины налились кровью, она чувствовала их нестерпимый жар, казалось, что слёзы в глазах сейчас закипят. И когда она в последнем усилии, чтобы не упасть, напряглась, как пружина, Рыжий выхватил у Нины ужа, моментально засунул его в карман брюк и с громовым воплем: «Пошли малышню пугать!» — убежал. А за ним и остальные. Все поняли, что «представление» окончено и ничего интересного больше не будет.

Когда субботник закончился, Нина незаметно отлучилась в туалет тщательно отмывать руки. Но, сколько она ни намыливала их школьным хозяйственным мылом, ей всё казалось, что ладони пахнут гадкой змеёй, а на пальцах мерещились уже вскакивающие бородавки.

После этого случая одноклассники к Нине относились настороженно: мальчишки её никогда не дразнили и не задирали, а девчонки сторонились и считали гордячкой.

Однажды летом, года три назад, в жаркий июньский день, папа Нины пораньше приехал с работы и они, как всегда, пошли купаться.

В лесу после ежегодного весеннего паводка всегда оставалось около десятка маленьких неглубоких прудиков — бочажков. Папа с дочкой направились к самому большому и глубокому из них, под названием Пятка — пятый по счету. Вода в озерцах всегда прозрачная и тихая, и в ней, как в зеркале, отражались зелёные кроны деревьев с просветами голубого неба.

Низко, как сказочные эльфы, кружат парами редкие синекрылые стрекозы. Дно покрыто мелким песочком или зелёной травкой.

Нина с папой весело идут босиком по лесной дорожке, размахивают полотенцами. Дочка подпрыгивает и приплясывает, а папа поёт. Нинин папа прекрасно атлетически сложён, ну просто как греческий бог. А ещё у папы чудный голос — прекрасного тембра тенор. Гуляя в лесу, он всегда распевает арии из опер и неаполитанские песни, такие как «О sole mio!» и любимая Нинина «Влюблённый солдат». А когда доходит до слов: «Oje vita, oje vita mia, oje cuore di guesto cuore… — тебе я, одной тебе я и сердце, и жизнь вручаю…» — Нина начинает весело маршировать и громко подпевать.

Папа с дочкой часто проводили время вместе: ходили за грибами, катались на велосипедах и даже ездили на дальнюю рыбалку на речку Ворю.

В тот день Нина с папой пришли на пруд и с разбегу бросились в воду. Вволю накупавшись, они выскочили на полянку на берегу и, как всегда, стали кувыркаться, скакать на одной ножке, делать шпагаты, мостик, колесо и даже сальто. Они резвились и кричали громко:

— Тра-аль-ля-ля, траль-ля-ля!

Ах, как весело им было!

И вдруг Нина заметила у себя на правой пятке с наружной стороны какой-то черный шнурок. Пригляделась — это оказалась присосавшаяся пиявка.

Ужас! Нина вскрикнула так громко, что сорвала голос, и от страха помчалась куда глаза глядят. Папа сначала оторопел, но потом быстро сообразил, в чем дело, и погнался за дочкой. Чтобы остановить, пришлось ему даже сбить ее с ног. Когда пиявка присосалась, боли она не почувствовала, но было ужасно гадко, омерзительно, противно.