Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 37

Вартанян замер, поднял глаза. Взгляд его был удивлённым, почти возмущённым.

— Что такое, Иван Павлович? Вы мне руку ломаете!

— Простите, — Петров отпустил его руку, но продолжал стоять между профессором и операционным столом. — Но только не вертикальный разрез. Поперечный. По линии живота. Так лучше.

Вартанян посмотрел на него так, будто тот сказал какую-то нелепость. Даже маска не могла скрыть его изумления.

— Поперечный? — переспросил он с такой интонацией, будто услышал что-то несусветное. — Иван Павлович, я понимаю, что вы волнуетесь, но…

— Профессор, — Петров шагнул ближе, заглядывая в глаза старому хирургу, — я знаю, что говорю. Поперечный разрез — чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Мышцы расходятся без повреждения, заживление идёт быстрее, швы меньше натянуты. И самое главное — меньше кровопотеря.

— Где… вы такое видели? — нахмурился Вартанян. — Я сорок лет делаю классический разрез. Только так. Все хирурги делают так. Это надёжно, проверено.

— В Европе уже делают поперечный, — соврал иван Павлович. — Я читал работы Пфанненштиля, я знаю эту технику. Вертикальный разрез — это прошлый век, профессор. Он оставляет большой рубец, мышцы травмируются, послеоперационные грыжи — в разы чаще. А здесь, — он указал на живот Анны, — поперечный разрез позволит сохранить мышцы. Заживление будет быстрее. И риск расхождения швов — меньше.

Вартанян молчал, глядя на Петрова. Было видно — переваривает сказанное. В глазах его читалось сомнение, смешанное с любопытством. Он перевёл взгляд на операционное поле, на живот Анны Львовны, потом снова на Петрова.

— Пфанненштиль, говорите? — переспросил он. Задумчиво пробормотал: — Вроде что-то слышал о такой технике. Но никогда её не применял. Это рискованно, Иван Павлович. Мне нужна уверенность, что я вижу всё поле. Вертикальный разрез даёт обзор. А поперечный…

— Даёт доступ не хуже, — перебил Петров. — Я сам делал такие разрезы. Если вы боитесь…

— Я не боюсь, — строго перебил Вартанян. — Я осторожничаю. Это разные вещи.

В операционной повисла тишина. Сестры переглядывались, не решаясь вмешаться. Слышно было только, как керосиновые лампы шипят за стеклом, да как тяжело дышит под наркозом Анна Львовна.

— Профессор, — Петров снова шагнул ближе, — я понимаю ваши сомнения. Но посмотрите на неё. — Он кивнул на жену. — Она потеряла слишком много крови. Каждая лишняя секунда, каждая лишняя капля крови может стоить ей жизни. Поперечный разрез — это меньше травмы, меньше кровопотери. Я прошу вас. Ради неё.

Вартанян посмотрел на него долгую секунду. Потом перевёл взгляд на Анну — бледную, почти серую, с едва заметным дыханием. И что-то дрогнуло в его глазах.

— Вы уверены? — спросил он тихо.

— Уверен, — ответил Петров. — Я сам буду держать края раны. Я помогу вам. Только поверьте мне.

Вартанян помолчал ещё мгновение. Потом кивнул — коротко, решительно.

— Хорошо, — сказал он. — Делаем поперечный.

Вартанян развернулся к операционному столу, взял скальпель по-новому, прикидывая линию разреза.

— Держите края, — сказал он Петрову. — И не дышите мне в затылок.

Он сделал разрез — короткий, поперечный, чуть выше лобка, по естественной складке кожи. Кровь выступила, но не так сильно, как при вертикальном надрезе. Петров, не отрывая глаз, работал рядом, держа края раны крючками, открывая доступ.

— Есть, — сказал Вартанян через минуту. — Мышцы расходятся. И правда — обзор хороший. Лучше, чем я думал.

Он взглянул на Петрова, и в глазах его мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Пфанненштиль, говорите?

— Угу, — сухо ответил Иван Павлович.

— Ладно, продолжим. Мышцы, — скомандовал Вартанян. Из задумчивого он в один миг превратился в сосредточенного и хмурого доктора. — Ножницы.

Петров подал, но чуть замешкался, и Вартанян выхватил инструмент из его рук.

— Иван Павлович, сосредоточьтесь! — резко бросил он, не поднимая глаз. — Вы — мои руки, помните? Не больше.

— Я помню, — выдавил Петров, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Но, профессор, если бы вы взяли скальпель чуть левее, мышцы разошлись бы сами, без лишнего разреза.

— Я знаю, что делаю, — отрезал Вартанян. — Я делаю это сорок лет. Вы будете мне указывать?

— Я не указываю, я советую! — Петров повысил голос, но тут же осёкся. Он поймал взгляд Вартаняна — холодный, жёсткий, и внутри него что-то кольнуло.

— Иван Павлович, — сказал профессор, и голос его стал тише, но от того не менее твёрдым. — Мы это обсуждали. Вы обещали. Вы — мои руки. Только руки. Никаких советов. Никаких решений. Я понимаю, что вам тяжело. Я понимаю, что это ваша жена. Но если вы не сможете сдержать себя — выйдите. Я справлюсь без вас.

Петров сжал зубы так, что хрустнула челюсть. Он глубоко вдохнул — медленно, через нос, — и кивнул:

— Я понял. Продолжайте. Я буду молчать.

Вартанян снова взял скальпель. Работа пошла быстрее. Старый профессор работал с той уверенностью, которая даётся только десятилетиями практики. Каждое движение было выверенным, каждое решение — мгновенным.

Петров стоял рядом, подавая инструменты, держа края раны, и молчал. Внутри всё кипело — от бессилия, от страха, от злости на себя, на Вартаняна, на всю эту проклятую ситуацию. Но он держался. А еще невольно отмечал действия врача, словно был строгом преподавателем и принимал экзамен у студента.

«Весьма умелого надо отметить студента».

— Вскрываю матку, — сказал Вартанян. — Вижу плод. Пуповина — тугое обвитие вокруг шеи. Дважды. М-да… Вовремя мы.

Петров почувствовал, как сердце ухнуло вниз. Он шагнул ближе, заглядывая через плечо профессора.

— Снимайте пуповину, — вырвалось у него. — Немедленно, профессор, если она затянется ещё сильнее, ребенок задохнётся!

— Я знаю, — Вартанян даже не взглянул на него. Он уже работал пальцами — осторожно, с хирургической точностью, ослабляя петлю. — Я делаю это не первый раз. Успокойтесь.

— Но если вы не…

— Иван Павлович, — голос профессора стал стальным. — Молчать. Я сказал.

Петров стиснул зубы, отвернулся, чувствуя, как дрожат пальцы, сжимающие крючки. Он не мог смотреть, как Вартанян возится с пуповиной. Он знал, что каждая секунда промедления может стоить жизни ребенку. Но он также знал, что спорить сейчас — значит мешать.

— Есть, — сказал Вартанян через мгновение. — Пуповина освобождена. Ребёночка извлекаю. Так-с… осторожно… очень осторожно… не спешим… не спешим…

Профессор вытащил младенца — маленького, сморщенного, покрытого первородной смазкой. И в тот же миг раздался крик. Тонкий, пронзительный, требовательный.

— Девочка, — объявила сестра. — Живая. Здорова.

Петров на мгновение оторвал взгляд от операционного поля и увидел дочь. Крошечное личико, покрытое морщинками, красное, сжатые кулачки, кричащий рот.

«Жива, — пронеслось в голове. — Слава богу, жива».

— Перерезайте пуповину, — скомандовал Вартанян. — И забирайте ребёнка. Быстро.

Сестра завернула младенца в пелёнку и отошла в сторону.

Петров хотел шагнуть за ней, взглянуть на дочь поближе, но Вартанян остановил его резким голосом:

— Иван Павлович, не отвлекайтесь. Мы еще не закончили. Матка сокращается плохо. Кровотечение усиливается.

Петров перевёл взгляд обратно. Из раны хлынула тёмная, почти чёрная, густая кровь. Она заливала операционное поле, просачивалась сквозь салфетки, капала на пол.

— Черт! — вырвалось у него.

— Зажим! — скомандовал Вартанян, протягивая руку. — Зажим сюда! И салфетки!

Петров подал инструменты, но пальцы его дрожали. Он видел, как кровь продолжает идти — не останавливаясь, не замедляясь. Анна теряла её слишком быстро. Паника начала подступать горлу, сдавливать, словно минуту назад пуповина шею его ребенка.

— Давление? — спросил Вартанян.

Старшая сестра снова накачала манжету, приложила фонендоскоп к локтевому сгибу, прислушалась. Лицо её стало серьёзным.

— Семьдесят на сорок, — объявила она. — Пульс нитевидный, сто двадцать ударов.