Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 38

— Камфору! И адреналин! — крикнул профессор. — Быстро!

Сестра уже колола, вводила препараты в вену. Но пульс оставался слабым, а давление не поднималось.

— Переливание, — сказал Петров. — Нужно переливание. Где кровь?

— Готовится, — сестра повернулась к шкафу, где стояла банка с кровью. — Сейчас.

Петров смотрел на жену — бледную, почти прозрачную. Губы её посинели, дыхание стало совсем слабым. Он знал, что значит такой цвет лица. Значит, что организм уже не справляется.

— Профессор, — голос его сорвался, — она…

— Работаю, — отрезал Вартанян, не поднимая глаз. — Я вижу. Сосуды матки плохо сокращаются. Нужно ушить. Иван Павлович, держите края раны шире.

Петров отодвинул крючки, открывая доступ. Вартанян работал иглой — быстро, умело, зашивая повреждённые сосуды. Кровь шла медленнее, но не останавливалась.

— Введите переливание, — приказал Вартанян.

Сестра подключила банку. Кровь потекла по резиновой трубке в вену Анны. Прошла минута, другая. Сестра снова взяла фонендоскоп.

— Давление? — спросил профессор, не отрываясь от работы.

— Сто на семьдесят, — сестра выдохнула с облегчением. — Пульс наполняется.

— Ещё пять минут, — сказал Вартанян. — Я заканчиваю.

Петров стоял, не отрывая глаз от лица жены. Дыхание её стало ровнее, цвет губ начал возвращаться. Но она была так бледна, так безжизненна, что у него сжималось сердце.

— Кровотечение остановлено, — сказал Вартанян, завязывая последний шов. — Зашиваю брюшную полость.

Он работал быстро, уверенно, накладывая швы один за другим. Петров смотрел, как ловко двигаются пальцы старого профессора, и чувствовал, как внутри отпускает — медленно, с трудом, как сжимаются ледяные тиски, державшие его сердце.

— Готово, — выдохнул Вартанян через десять минут. — Она потеряла много крови. Очень много. Но мы её остановили. Теперь — только время.

Вартанян отошёл от стола, снял перчатки, вымыл руки. Потом повернулся к Петрову, который стоял, прислонившись к стене, глядя на жену. Петрову казалось, что он смотрит на себя со стороны.

— Иван Павлович, — сказал профессор. — Она будет жить. Я сделал всё, что мог. Но сейчас ей нужен покой. Абсолютный покой.

Петров кивнул, не в силах говорить. Он подошёл к столу, взял жену за руку — холодную, но живую. Поднял глаза на Вартаняна.

— Спасибо, профессор, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я… я не знаю, как вас благодарить.

— Не надо, — Вартанян положил руку ему на плечо. — Мы спасли её. Спасли обеих. Теперь ваша очередь — беречь их. И не давать им повода для волнений.

Он помолчал, потом добавил:

— Идите, взгляните на дочь. Я закончу здесь.

Петров кивнул, выпустил руку жены и, шатаясь, вышел из операционной.

В коридоре его ждала сестра с ребёнком.

— Ваша дочь, Иван Павлович, — сказала она. — Три килограмма двести. Кричит хорошо. Здорова.

Он взял ребёнка на руки — осторожно, как хрупкий фарфор. Крошечное личико смотрело на него из пелёнок, и он смотрел на него, не веря, что всё позади.

— Вот ты какая, — прошептал он. — Вот ты какая, маленькая.

И слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец потекли по его щекам.

Глава 18

Утро в Шереметьевской больнице было тихим и светлым. За окнами, покрытыми морозными узорами, занимался бледный декабрьский день. Солнце, редкий гость в эти предрождественские недели, робко пробивалось сквозь облака, заливая палату холодным, но чистым светом.

Иван Павлович стоял у окна и смотрел на снежный сад за стеклом. Руки его были заложены за спину, плечи расправлены. Он уже не чувствовал той свинцовой усталости, что навалилась на него после операции. Прошло два дня. Два долгих, напряжённых дня, которые он провёл в больнице, почти не отходя от жены.

Позади него, в корзинке, стоящей на тумбочке, посапывала маленькая девочка. Она была крошечной — не больше рукавички, — и когда Иван Павлович смотрел на неё, у него сжималось сердце. Прядь светлых волос, пухлые щёчки, кулачки, сжатые у подбородка. Она была совершенством. Его дочь.

— А я уже имя придумала, — улыбнулась Анна. — Хотела с тобой посоветоваться.

Иван Павлович присел на край кровати, взял её за руку. Пальцы её были холодными, но он чувствовал в них силу. Ту самую силу, которая помогла ей выжить там, на операционном столе.

— И какое же имя выбрало твоё сердце? — спросил он тихо.

Анна посмотрела на корзинку, где безмятежно спала их дочь. Лицо её осветилось мягкой, почти таинственной улыбкой.

— Лилия, — сказала она. — Я хочу назвать её Лилией.

Иван Павлович замер. Он посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену.

— Лилия? — переспросил он. — Как цветок?

Анна Львовна кивнула и вдруг улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя виноватой, но была готова стоять на своём до конца.

— Я знаю, это старомодно, — сказала она. — Знаю, что сейчас модно давать другие имена. Революционные. Искры там, Люции, Даздрапермы… Но я не могу. Я смотрю на неё, и вижу только цветок. Белый, нежный, чистый. Она такая маленькая, такая хрупкая… и такая сильная. Как лилия, которая пробивается сквозь снег.

Петров молчал. Анна заговорила быстрее, словно боялась, что он перебьёт:

— И потом, у меня есть причина. Помнишь, когда мы только поженились, ты принёс мне букет. Ты тогда был такой смешной — в этом старом пальто, с мокрыми от дождя волосами и букетом, который едва помещался в дверях. Там были лилии. Белые, с жёлтой сердцевиной. Я запомнила их навсегда. И я подумала тогда: если у нас когда-нибудь будет дочь, я назову её в честь этих цветов.

Петров вспомнил. Тот день. Маленькая квартирка на Сретенке. Дождь за окном. Он стоял перед Анной, сжимая в руках мокрые стебли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Она тогда рассмеялась, взяла букет, поставила в вазу — самую красивую, которую смогла найти, — и сказала: «Ты — дурак. Но я тебя люблю».

— Лилии… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Лилия Ивановна.

— Не нравится? — Анна нахмурилась.

— Нравится, — он улыбнулся. — Очень нравится. Как цветок. Нежный и сильный.

— Правда? — в голосе её послышалась надежда.

— Правда, — он сжал её пальцы. — Лилия. Белая лилия. Это красиво. Это по-настоящему красиво. И она похожа. Посмотри — совсем как цветок.

Они оба повернули головы к корзинке. Маленькая девочка заворочалась во сне, сморщила носик, потом снова успокоилась. Свет от лампы падал на её пухлые щёчки, на светлый пушок на макушке. Она и в самом деле была похожа на нежный, только что распустившийся бутон.

— Лилия, — снова прошептала Анна. — Моя маленькая лилия.

Петров наклонился, поцеловал жену в лоб.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Лилия. И знаешь что?

— Что?

— Когда я вернусь — а я вернусь, слышишь? — я принесу ей букет белых лилий. Самых красивых, какие найду в Москве. И поставлю их рядом с её кроваткой.

Анна прикрыла глаза. Слёзы снова выступили на её ресницах, но она улыбалась. Улыбалась сквозь них.

— Не надо тратиться, — прошептала она.

Он встал, ещё раз посмотрел на дочь, на жену.

— Лилия, — сказал он. — Хорошее имя.

— Ваня, — прошептала она, — ты опять не отдыхаешь.

— Да разве мне отдыхать надо? — улыбнулся он в ответ, подходя к кровати. — Это тебе надо сил набираться. А я… Просто встал пораньше. Поглядеть на вас.

— Смотри, какая она, — Анна Львовна кивнула на корзинку. — Твоя копия.

— Моя? — удивился Петров. — А мне кажется — твоя. Те же глаза, тот же нос…

— Нос? У неё ещё и носа-то нет. Одна пуговка.

— Пуговка, — рассмеялся Иван Павлович, — но моя.

Они помолчали, глядя на дочь. В палате было тепло, пахло чистым бельём и чем-то сладковатым — лекарствами. Керосиновая лампа на столе горела ровным, спокойным светом.

— Ваня, — сказала Анна тихо, — ты не жалеешь? Что тогда не пошёл на совещание?