Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 36

— Анна? — позвал он, сжимая её руку. — Аннушка, ты слышишь меня?

Она не ответила. Только дыхание её стало ещё чаще, ещё поверхностнее.

Петров вскочил, чувствуя, как внутри поднимается ледяная волна паники. Он приложил ладонь к её лбу — холодный, влажный. Потом — к шее, проверяя пульс. Слабый, нитевидный, почти неощутимый.

— Чёрт, — выдохнул он.

Проспал!

Он оглянулся на дверь, и в то же мгновение заметил пятно на простыне. Тёмное, расплывающееся, увеличивающееся на глазах. Кровь.

— Анна! — крикнул он, но она не открыла глаз. — Анна, держись! Я сейчас!

Он выбежал в коридор, почти не помня себя. Голос его сорвался, когда он закричал:

— Врача! Срочно! Врача!

Из сестринской выскочила молодая медсестра, испуганная, с круглыми глазами.

— Что случилось, товарищ Петров?

— Кровотечение! — выдохнул он. — У жены началось кровотечение! Быстро позовите профессора Вартаняна! И ассистента! Живо!

Сестра бросилась бежать, на ходу что-то крича коллегам. Петров вернулся в палату, сел на край кровати, взял жену за руку.

— Анна, милая, слышишь меня? — проговорил он. — Доктор сейчас придёт. Всё будет хорошо. Ты только держись. Пожалуйста, держись.

Но она не отвечала. Дыхание её стало совсем слабым, почти неслышным.

Через две минуты в палату вбежал Вартанян — с засученными рукавами, без халата, видно, его подняли с места. Лицо старого профессора было сосредоточенным, тревожным. Он подошёл к кровати, отодвинул Петрова, быстро проверил пульс, поднял веки Анны, заглянул в глаза, потом откинул простыню.

Пятно крови расплылось уже почти на пол-простыни. Тёмная, густая кровь сочилась из-под одеяла, пропитывая матрас.

— Черт побери! — выругался Вартанян впервые за всё время. — Внутреннее кровотечение.

Он повернулся к сестре, которая вбежала следом:

— Кровь! Готовьте переливание! И вызывайте хирурга! Немедленно!

— Но, профессор, все хирурги в соседнем корпусе, на вызове…

— Тогда звоните! Бегом!

Вартанян снова повернулся к Петрову, который стоял как вкопанный, глядя на кровь на простыне.

— Иван Павлович, вы должны держать себя в руках, — сказал он резко. — Я буду делать операцию. Срочное кесарево сечение. Без промедления. Если она потеряет ещё столько же крови — мы её не спасём. Вы меня понимаете?

— Я понимаю, — перебил Петров. — Я сам хирург. Я понимаю риски. Но я также знаю, что если мы не сделаем операцию сейчас, она умрёт. Ребёнок тоже. Так что…

Он перевёл дыхание, сжал кулаки. И вдруг выпалил:

— Я буду ассистировать.

Вартанян удивлённо поднял бровь. Он посмотрел на Петрова долгим, изучающим взглядом, потом покачал головой:

— Исключено, Иван Павлович. Это ваша жена. Вы не можете оперировать собственную жену. Это против всех правил, против этики, против здравого смысла. Вы будете мешать. Вы потеряете хладнокровие. Да вы все и сами прекрасно знаете, что я вам говорю.

— Я хирург, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Я оперировал сотни людей. На фронте — раненых, в госпиталях — тяжелейшие случаи. Я знаю, что делаю.

— Это другое, — возразил профессор. — Это ваша семья. Ваша жена. Вы не сможете мыслить трезво, когда на столе будет лежать она.

— Смогу, — Петров шагнул вперёд. — Профессор, я понимаю ваши сомнения. Я понимаю, что это нарушение всех норм. Но посмотрите на меня. — Он развёл руки, показывая, что не дрожит. — Я стою перед вами. Я собран. Я знаю, что нужно делать. Я буду помогать.

— А если вдруг нужно будет сделать… выбор? Вы понимаете, о чем я. Вы врач и точно знаете, о чем я говорю.

— Я понимаю, — кивнул доктор.

— Бывает так, что врач должен сделать выбор, очень непростой выбор. А когда на столе собственная жена…

— Я все понимаю, — с нажимом повторил Иван Павлович. — Поверьте, я не буду помехой. Выбор будет сделан с учетом обстановки и наилучшего исхода.

Последние слова, не смотря на свою сухость, дались ему очень тяжело.

Вартанян молчал, глядя на Ивана Павлович. Потом переглянулся с сестрой. Та пожала плечами.

— Вы рискуете, Иван Павлович, — сказал профессор. — Если что-то пойдёт не так — вы будете винить себя до конца жизни. Вы это понимаете?

— Понимаю, — кивнул Петров. — Но если я не пойду, я буду винить себя ещё больше. Потому что я могу помочь. Я знаю, как это делается. Я делал это сотни раз. Разница только в том, кто лежит на столе.

Он шагнул к Вартаняну, заглянул в глаза старому профессору:

— Я не прошу вас отдавать мне скальпель. Я не прошу вас доверить мне всю операцию. Я прошу разрешить мне быть рядом. Держать инструменты, подавать зажимы, держать края раны. Я буду делать то, что вы скажете. Я буду вашими руками. Только дайте мне быть там. Пожалуйста.

Голос его дрогнул на последнем слове, но он сдержался. Не позволил себе заплакать.

Вартанян смотрел на него долгую, тягучую секунду. Потом перевёл взгляд на дверь палаты, за которой лежала Анна Львовна. Помолчал.

— У нас нет времени спорить, — сказал он наконец. — Кровотечение усиливается с каждой минутой. Если мы будем ждать ещё десять минут — будет поздно.

Он помолчал, и лицо его стало жестче.

— Хорошо, Иван Павлович. Вы идёте со мной. Но вы делаете только то, что я говорю. Никакой самодеятельности. Никаких попыток взять управление на себя. Вы — мои руки, и только руки. Вы меня поняли?

— Понял, — выдохнул Петров. — Спасибо, профессор. Спасибо.

Вартанян покачал головой, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое — уважение, наверное, или понимание.

— Идите переодеваться, — сказал он. — У вас три минуты. И, Иван Павлович…

— Да?

— Если вы почувствуете, что не справляетесь, что руки начинают дрожать, что вы теряете концентрацию — вы немедленно выходите. Без разговоров. Вы меня поняли?

— Понял, — повторил Петров, и в голосе его появилась уверенность. — Но я справлюсь. Я должен.

Он развернулся и почти побежал к раздевалке, на ходу расстёгивая пуговицы пиджака.

А Вартанян остался стоять в коридоре, глядя ему вслед, и тихо сказал себе под нос:

— Да поможет нам Бог. Потому что это будет самая сложная операция в моей жизни.

Операционная… Сколько раз заходил в подобные Иван Павлович? Не счесть. Заходил свободно, без страха, привычно, даже буднично. Но вот сейчас занервничал. Да так, что затряслись руки. Пришлось прятать их, чтобы Вартанян не увидел, а то прогонит еще.

Керосиновые лампы горели ярко, отбрасывая на белые стены желтоватый, живой свет. Инструменты были разложены на стерильных салфетках — скальпели, зажимы, иглодержатели, ножницы. Всё было готово. Всё, кроме одного.

Петров стоял у операционного стола, и сердце его колотилось так сильно, что он слышал удары крови в висках. Под маской лицо горело, ладони вспотели. Он смотрел на жену — бледную, безжизненную, с закрытыми глазами, — и внутри всё сжималось от страха.

Анна Львовна лежала под наркозом. Дыхание её было ровным, но слабым. Сестра уже несколько раз проверила пульс на запястье — нитевидный, почти неощутимый. Рядом с операционным столом стоял допотопный ртутный тонометр, который Вартанян велел притащить из соседнего кабинета. Старшая сестра каждые три минуты накачивала манжету, слушала тоны и громко объявляла цифры.

— Давление? — спросил Вартанян, натягивая перчатки.

— Восемьдесят на пятьдесят, — ответила сестра, снимая фонендоскоп. — Падает.

— Начинаем, — сказал профессор, беря скальпель. — Иван Павлович, вы справа. Держите края раны.

Петров шагнул ближе, принял инструменты. Руки его дрожали, но он сжал зубы, заставил себя успокоиться.

Вартанян взял скальпель, окинул взглядом живот Анны Львовны, прикидывая линию разреза, и уже занёс руку, чтобы сделать вертикальный надрез — длинный, классический, от пупка до лобка, как учили в медицинских учебниках ещё до революции.

— Стоп! — резко сказал Петров, хватая его за запястье. — Профессор, не надо!