Горький дым (СИ) - Волков Тим - Страница 19

— Судя по животу, девочка, — хозяйка ничуть не смутилась, видать, вопрос этот задавали ей очень и очень часто. А имя… Может быть — Дарья? В честь бабушки?

— Эльвира — тоже хорошее имя, — потупился Иван Палыч.

Там, в той своей, прошло-будущей жизни, он именно так хотел бы назвать дочку… если б та появилась. Увы, тогда с детьми не сложилось, не повезло… да и бывшая жена детей не хотела, если честно. Карьера, то, се… Зато здесь…

— Дарья, Эльвира? — Иванов вдруг расхохотался. — Вы, прямо как отсталые люди рассуждаете! Из какого-нибудь там старорежимного Козоедовска. Ребята! Как сказал наш шеф, Феликс Эдмундович — имя должно звучать не только красиво, но и современно! И — политически грамотно. Вот, например — Даздраперма!

— Кто-кто? — округлила глаза Аннушка.

— Даздраперма, — подняв верх указательный палец, чекист покачал головой. — Сокращенное от «Да здравствует Первое мая».

— А-а! Красиво, да… Только как-то… длинновато.

— Есть еще — Коммунэра — «коммунистическая эра», — продолжал гость. — Праздносвета — «праздник советской власти», Реввола — «революционная волна»… Ну, или совсем простенькие — Искра и Люция.

— А вот эти — очень даже! — Анна Львовна оживленно всплеснула руками. — Люция — это ведь от «революции», да?

Еще поговорили о скором приезде в Москву Александра Блока:

— Интересно, где он будет выступать?

— В Петрограде, говорят, в Техноложке было все забито! Яблоку негде упасть.

— Еще бы! Такие стихи не каждый сочинять может. Это вам не какой-нибудь КаЭр!

— А мне еще Северянин нравится… — скромно призналась Аннушка. — И Маяковский… правда, не весь. Ну, вот это… А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?

Часов в десять Иванов взглянул на часы и стал собираться:

— Рад был! Однако, поздновато уже… Пойду!

— Я провожу! — дернулся доктор. — Можно, Аннушка?

— Проводи, чего уж… Я пока посуду…

— Нет уж, милая! Посуда нынче на моей совести. А ты ложись.

Анна Львовна фыркнула и приложила ладонь к виску:

— Слушаюсь и повинуюсь! Как верная жена.

Покинув квартиру, приятели уселись на широком подоконнике лестничной клетки. Поговорить еще нужно было о многом… вовсе не предназначавшимся для женских ушей. Внизу, во дворе, скрипя, раскачивался на ветру тусклый фонарь. Бежали по потолку и стенам желтые блики. Распахнув форточку, Иванов вытащил портсигар и искоса глянул на доктора:

— Что-то хочешь спросить?

— Анна!

— Ну да… — чекист чиркнул спичкой. — Плохо ей в наркомате стало. Сам понимаешь… Не надо бы ее на работу пускать!

— Ее не пустишь, ага!

— Понимаю… И все ж… Вот-вот рожать и…

— Да! — согласно кивнул Иван Палыч. — Завтра заставлю остаться дома. И лично поговорю с Луначарским… Что за папиросы? «Сафо»?

— Хо! «Сафо»! У нас попроще — «Рабоче-крестьянские». Центртабакпром… — закурив, чекист хитровато прищурился. — А ты что это, Иван Палыч? В папиросах разбираться стал? Неужто, курить надумал?

— Не в курении дело… — покачал головой доктор. — Тут… кое-что произошло. Посоветоваться с тобой хочу! Понимаешь, такое дело…

Валдис был из тех, с кем Иван Павлович мог говорить предельно откровенно. Кто имел власть, и у кого можно было попросить не только совета, но и помощи. И быть уверенным, что не получишь отказ.

Не вдаваясь в общую теорию борьбы с голодом, Петров кратно — но, четко и обстоятельно — изложи приятелю все то, что произошло на заводике… а так же упомянул и о Коробейникове — не забыл.

— Пожар, говоришь? — выслушав, Иванов выпустил в форточку дым. — Понимаешь, если б там целый завод сгорел… А то — мелочь… Да не горячись ты! Понимаю, что для тебя-то — не мелочь. Но, увы… официально я тут вряд ли смогу помочь, не наша епархия. Однако, неофициально — другое дело… Та-ак… Давай попробуем рассуждать?

— Давай!

— Итак… — чекист задумчиво посмотрел на заснеженный двор. — О случившемся пожаре пожарные, в соответствии с инструкцией, должны обязательно сообщить… кому?

— Кому? — эхом откликнулся Иван Павлович.

Иванов выпустил дым:

— Раньше — околоточному либо уряднику, нынче же — старшему милиционеру. Ну, главному на участке… Люберцы, говоришь?

— Так.

— Глянем! Теперь — о Коробейникове… — выбросив окурок в стоявшую на подоконнике импровизированную пепельницу из консервной банки, чекист задумчиво покусал губы. — Знакомая, понимаешь, фамилия… Коробейников из Наркомпрода…

— Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения, — дополнил доктор.

— Ага, ага, — Иванов покивал. — А зовут как?

— Евлампий Сергеевич… Такой… лет за сорок, вальяжный…

— Улыбочка такая… противная…

— Вот-вот! Но, откуда ты…

— Проходил он у нас как-то по одному крупному хищению… Свидетелем… — чекист снова вытащил папиросу. — Или — свидетелем его сделали. Ну, подельников своих выдал. Сделали и завербовали. Он по отделу Блюмкина проходил — там с иностранцами связано… Так что, полагаю, нынче он личный агент Блюмкина! Уж Яша свои дела не упустит. И доложить умеет красиво. Шеф его ценит!

— Коробейников — агент?

— Думаю — да! Иначе б нарком, товарищ Цюрупа, его давно бы выгнал! За одни только слухи о причастности к махинациям. Александр Дмитриевич — человек прямой, смелый… Ладно! Проверим и Коробейникова… Поглядим, кто таков. Но, Иван Палыч! Ты меня ни о чем таком не просил.

— Само собою…

— Иван Палыч… — уходя, вдруг оглянулся Валдис. — А ты что сам-то всем этим? У тебя ж Ковалев был, парень дельный…

— Отослали Ковалева в командировку, в Уфу, — Иван Павлович вздохнул и потер переносицу. — С важным делом.

— Понятно, — усмехнулся чекист. — Велика Россия, а умных людей… Вон, даже в Совнарком, кого попало, набрали — сам Владимир Ильич сетовал не единожды!

Как сложно было менять время! Старое «осевое время», если говорить словами философа Карла Ясперса, упорно сопротивлялось всем изменениям! Или как-то примерно так… Вот, вроде бы, еще летом закончили Гражданскую войну, вроде бы, справились с голодом, потихоньку водили НЭП… И — на тебе! Мятеж Врангеля в Новороссии, вылазки атаманов Дутова и Краснова, интриги «белой» эмиграции' в Лиге Наций… Вредительство, провал хлебозаготовок — голод! Опять голод, черт… А ведь думали, что все уже более-менее устаканилось! Однако, увы. Весь мерзкий ужас Гражданской войны и военного коммунизма возвращался снова.

Главный врач Николай Рудольфович встретил доктора неприветливо. Ну, а как еще?

— Снова товарища Лебедева решили навестить? — натянуто-вежливо осведомился врач. — А я вот вас не пущу! Ей-Богу, не пущу, Иван Павлович! И вы сами все прекрасно понимаете…

— Николай Рудольфович, миленький! — взмолился Иван Палыч. — Клянусь, я — только навестить, поддержать. Вот, у меня тут и передачка — бублики. Вот тут и вам, в ординаторской чаю попить…

Бублики подогнал Иванов. Через свою… гм-гм… знакомую булочницу. Кстати — хорошая девушка! И — хорошенькая. Ничего, что болтушка и…

— Ох, Иван Павлович! Хитрый вы, аки змей.

— Символ медицины!

— Вот-вот, я и говорю…

Лебедев лежал на койке в отдельной палате, все еще бледный, но веселый. При виде доктора он довольно улыбнулся и даже попытался привстать.

— Лежите, лежите, Федор Кузьмич! — Иван Павлович одернул наброшенный на плечи белый халат и присел на стул, рядом. — Ну, что же… Как вы тут? Как кормят?

— Как у нас в деревне частушки пели… — поморгал Лебедев. — Кашу манную варЯт, девок трогать не велят!

Шутит… Значит, и впрямь — на поправку. Ну, и слава Богу…

Доктор не знал, как заговорить о сгоревшей машине, однако, пациент начал первым:

— Слыхал и я о пожаре, Иван Палыч… Что? Все плохо там?

— Да уж, ничего хорошего, — скупо кивнул Петров.

— Ничего! — успокоил механик. — Машина — не человек. Починим! Или новую сладим.

Доктор спрятал усмешку: вот уж, поистине — гвозди бы делать из этих людей!