Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 39

Но у меня было то, чего у меня не было в прошлый заход. У меня было двое.

«Тень. Мелочь твоя. Води их, не убивай, просто не пускай ко мне. Райс. Держи левый сектор. Три норы слева запечатай огнём, чтоб не подошёл второй эшелон».

Крыс развернулся навстречу драной стае с восторгом голодного пастуха, дорвавшегося до чужого стада. Он не дрался, он мелькал: серая струйка мрака среди камней, укус, отскок, издевательский образ во все стороны разом. Мелочь, взбешённая неуловимым крысюком, пускающим ей кровь, сбивалась в кучу и гонялась за ним по залу, забыв о приказе.

А Райс встал в устьях левых нор стеной огня. Он не бил по мелочи, он отрезал ей подкрепление. Три горловины, из которых должна была полезть вторая волна, он запечатал ровными столбами пламени, и то, что пыталось пройти сквозь, оставалось в устьях чёрными скрюченными комьями. Мертвец С-ранга работал идеально точно, зная цену каждой искре. У мёртвого нет ядра, чтобы восполнять энергию. Лишь господин может его наполнить, но даже того запаса, что был у Райса, хватало для удержания тварей огненной стеной. Полтора десятка голов против одной наглой крысы и огненного духа — это совсем другой расклад.

А мы с маткой продолжили наш танец, теперь уже без её резервов и без моих иллюзий, что это закончится быстро. Для обрюзгшей туши она двигалась непростительно быстро: с первым её рывком я разминулся на ладонь, от второго ушёл в перекат, а третий она положила туда, куда я уходил. Старая сука читала меня на полтакта вперёд. Плечо её зацепило мой корпус, как зацепляет угол дома; меня отбросило на камни, и рёбра отозвались хрустом, который целитель во мне оценил на лету: трещина, не перелом. Работать можно. Больно, но можно, а «больно» в моём ремесле давно перестало быть новостью.

Я поднялся с камня, кипя от злости. Кто-то скажет, что злость — плохой советчик в бою, но это глупости. Она прекрасно помогает, если держать её на коротком поводке. Дальше я резал глотку на проходах: коготь по сухожилию, коготь под мешок — и тут же отскочить. Я быстро менял углы атаки и продолжал пластать эту тварь.

Она текла кровью, но училась с каждым разменом, отрезая мне углы, тесня к стене, подальше от постамента. Умная тварь. Она не собиралась меня убивать быстро. Она собиралась меня разменивать, моё время на мою кровь, потому что знала то же, что знал я: сюда бегут и другие.

Я попробовал сорвать её ритм чужими руками и тут же отдал приказ.

«Райс. Плесни ей пламя в глаза. Нужно ослепить хоть на миг».

Огневик оторвался от левого сектора на долю секунды, ровно настолько, чтобы стена в устьях не осела, и метнул глотке в морду короткий сгусток пламени. Не свою любимую огненную стрелу, а скорее пощёчину. Тварь мотнула башкой, взревела, на миг потеряв меня из виду, и этого мига мне хватило, чтобы уйти от стены обратно к центру, к постаменту, отыграв тесноту, в которую она меня загнала. Но только на миг. Райсу пришлось вернуться к норам: вторая волна давила, и стоило огню в левом секторе дрогнуть, как из средней горловины полезло что-то крупнее прежнего.

Мы работали втроём против неё одной и всё равно шли по грани. Вот что значит матка. Вот почему такие, как она, и становились альфами в разломах.

Тень решил дело.

Маленький крыс, всеми забытый в своей карусели с мелочью, вдруг бросил стадо. Оно сбилось в бестолковый ком и на миг потеряло, за кем гналось. А крыс свалился на матку, используя свой фазовый прыжок. Прямо на горловой мешок, единственное её мягкое место. Вцепился всем, чем умел цепляться. На один удар сердца глотка забыла обо мне.

Мне хватило половины.

Я прошёл под её плечом, но не к горлу, а к постаменту, и хлопнул ладонью по кристаллу так, что егерская печать обожгла кожу.

Вспышка. Синевато-белый свет пробежал по линии печати, нашёл нужную эмблему, и над постаментом развернулся в воздухе знак сорок седьмой школы. Самый красивый знак из всех, что я видел за жизнь в этом теле.

И в ту же секунду в зал из противоположной галереи влетел Нортон.

Один. Без команды. Грудь ходила ходуном, а на скуле была свежая ссадина. Кулаки его от запястий до костяшек были одеты в тускло-серый металл, живой, сидящий на коже как вторая кожа. Он увидел свет над постаментом. Увидел мою эмблему. Увидел меня, оглохшего, с треснувшим ребром, у сияющего кристалла.

И усмехнулся.

Мы приняли одно решение, не сговариваясь. Он оставил команду и рванул в одиночку тем же полднем, теми же расчётами, зеркально до смешного. Разлом получил двух гонцов и выбрал победителя. На четверть круга, на сотню ударов сердца, но выбрал, и им стал я.

Тварь стряхнула с мешка Тень. Крыс отлетел серым лоскутом и растворился в тенях, обиженный, но живой. Матка развернулась к новой угрозе всей тушей. Драная мелочь, оставшись без пастуха и без строя, уже утекала по норам: солдаты чуют, когда штабу конец, раньше самого штаба. Райс отпустил левый сектор: его запасы энергии истощились, и огонь в устьях осел, оставив на камне обугленные корки. Тварям было плевать на кристалл и эмблемы. Перед маткой стояло свежее мясо, ещё не уставшее, и она раздула мешок для боевой октавы.

Очень зря.

Нортон не стал уклоняться. Он шагнул прямо в звук. Я видел, как удар смял его, как из носа плеснуло красным. Шагнул ещё раз, сквозь, как идут против ливня, и с третьего шага его окованный металлом кулак вошёл матке под челюсть с такой силой, что тварь размером с быка оторвалась передними лапами от пола.

Дальше было избиение, методичное, страшное и по-своему честное. Он не использовал техник, не тратил стихию на лезвия и копья: только кулаки в живом металле и вбитая с восьми лет наука бить туда, где заканчивается чужая воля. Мешок он разбил вторым ударом, навсегда, вместе с боевой октавой. Челюсть — четвёртым. Тварь, пережившая наш пожар, пережившая собственное разбитое войско, оседала под его руками кусками, и последним, что она увидела, были два серых кулака, сведённых над её затылком в один молот.

Хруст я не услышал: уши ещё были пережаты. Я его почувствовал полом.

Нортон выпрямился над тушей, стряхнул с кулаков тёмное и посмотрел на меня через зал. Металл стекал с его рук нехотя, втягиваясь под кожу, и я отметил это «под кожу» отдельно. Ферро казался жалким дилетантом в сравнении с этим парнем, что в таком возрасте уже начал трансформацию слияния со стихией. Глядя на это, я понял, почему он такой.

Я отпустил свои слуховые каналы, и мир вернулся звоном и капелью. Райс втянулся в мою тень, огонь в нём улёгся до уголька, но по нити тянуло тем же тёмным удовлетворением, что и у ямы. Тень вернулся в татуировку и с гордостью транслировал, что он великий охотник, и я был с ним полностью согласен. Вот именно из-за свободы воли слуги всегда лучше рабов. А я уже начал напитывать свою маленькую армию энергией из ядра.

— … честнее людей, — донеслось до меня окончание фразы. Он говорил спокойно, дыхание уже выровнялось. — Я же говорил. Разлом решил, и я опоздал. Претензий нет, Доу.

— Ты почти не опоздал.

— «Почти» — любимое слово проигравших. — Он подошёл к постаменту, глянул на мою эмблему в воздухе без всякого выражения, потом на меня. Взгляд задержался на моих рёбрах. Я держал корпус чуть косо, а от такого глаза это не прячется. — Она тебя достала?

— Трещина в рёбрах. Жить буду. И если тебе хватит баллов на финал, можешь не думать — они будут в порядке.

— Жаль. — На его губах появилось подобие улыбки, первое за всё знакомство. — Я рассчитывал на финал с тобой, но если третья не облажается, то шансов у меня нет. Теперь финала у меня нет, а долг за честную гонку есть. — Он двинулся к своей галерее, бросив через плечо тем же тоном, каким сообщают адрес: — Понадоблюсь — найдёшь двадцать третью и спросишь Нортона. Там знают.

— Нортон. — Он обернулся вполоборота. Я кивнул на тушу глотки. — Голова твоя. Забирай, по регламенту она чего-то да стоит.

Он посмотрел на гору мяса, которую только что разобрал руками. Потом на меня. И в его лице впервые проступило что-то совсем молодое. Удивление парня, которому со дна не подавали ничего и никогда.