Беспощадный целитель. Том 7 (СИ) - Зайцев Константин - Страница 38

Третью развилку он прочитал неправильно. Вины крыса тут не было. Так задумал тот, кто её готовил.

Крыс послал образ чистого прохода, я вошёл в галерею на полном ходу, и на десятом шаге пол ушёл. Не провалился, а вскрылся. То, что я принял за камень, оказалось коркой из спёкшейся слюны и панцирных обломков, а под коркой сидели они. Плоские, широкие твари с жвалами, как садовые ножницы. Ловчая яма. Стая, которую я считал разбитой, огрызалась с выдумкой умирающего, которому нечего терять.

Первый взял меня за голенище раньше, чем я осознал падение. Вырывать ногу я не стал: доспех духа выдержит его укус. Рванул вниз, к нему, обратив падение в удар, и вбил когти энергии в стык между головой и панцирем. Хрустнуло, и ядро подобрало смерть на лету. Жалкая капля, мелочь в моей ситуации, но крайне приятная. Второй уже смыкал жвала на моём предплечье, и здесь коготь был бесполезен: слишком тесно, слишком быстро, слишком много их лезло из вскрытого пола разом.

«Райс. Веером. Низом. Не задень меня».

Он ждал этой команды с самого начала движения, как ждёт спущенная тетива. Из моей тени хлестнуло пламя, и это был не тот жар, что тлел в нём под моей волей. Это был его собственный огонь, отпущенный на длину поводка. Злой, голодный, с прозеленью по краям, какая бывает у пламени, прошедшего через смерть и вернувшегося недобрым. Он лёг по полу галереи ровным веером, в ладони над камнем, ровно там, где копошилась тварь, и ровно на волос ниже моих сапог. С-ранг знал своё ремесло даже мёртвым. Знал, где заканчиваюсь я и начинается добыча. И самое главное — смерть забрала у него страх, и теперь вместо огненных стрел живого у меня был личный огнемёт.

Яма превратилась в жаровню. Плоские твари, созданные для темноты и сырости, горели омерзительно и быстро, лопаясь панцирями с треском каштанов. Я выдернул предплечье из слабеющих жвал, добил хозяина этих жвал коротким тычком в горло и, оттолкнувшись от стены, вылез из ямы. Стоя на краю обрыва, я смотрел, как призрачное пламя пожирает тварей, а в моё ядро медленно идут новые капли силы.

По нити от Райса прикатило то, чего я не ждал. Удовлетворение. Тёмное, глухое, но настоящее. Так радуется мастер, которому наконец дали работать по специальности. Ненависть никуда не делась. Просто на минуту она нашла себе выход честнее, чем грызть поводок.

«Хорошо, — сказал я ему. И, потому что честность раба оплачивают честностью господина, добавил: — Так глядишь и станешь кем-то посерьезнее».

Огонь нехотя втянулся обратно в тень, облизнув напоследок стену, и мы побежали дальше.

Тень встретил меня на выходе из галереи с образом настолько пристыженным, насколько вообще способен устыдиться дух, для которого стыд ещё новинка. Пустая миска, перевёрнутая. «Виноват». Я послал ему в ответ образ ямы, объятой пламенем, и поверх — спокойствие. «Не ты один в этой шкуре. Работайте в паре. Ты глаза. Он стена огня, когда глаза не успевают». Крыс подумал. Потом прислал новый образ, деловитый: он впереди, огненный человек сзади, между ними я. Строй. Маленький кровожадный штабист набросал мне боевой порядок из двух душ, и порядок был грамотным. Недаром он был вожаком стаи.

Дальше мы шли этим строем, и ярус научился нас бояться.

То, что вылезало на тропу само, умирало на скорости, и теперь у меня было чем убивать помимо когтя. Тень находил, я решал, Райс жёг то, что не стоило моего касания. Гроздь прыгунов, которую в прошлый заход я обошёл бы, теперь осыпалась со свода горящими комьями. Райс подпалил их гнездо снизу, и они падали на камень уже мёртвыми, не долетев до меня. Копательские горбы, засеку поперёк удобного коридора, я обходить не стал. Послал огонь в норы, и копатели полезли наружу обваренными, прямо мне под коготь. Разлом кормил меня щедро: глубина, свежая кровь, страх притихшей стаи, разлитый по коридорам, как туман. Ядро подбирало каждую смерть — восемнадцать процентов, двадцать, двадцать два.

Один раз Тень прислал образ настолько аппетитный, что я почувствовал его слюну как свою: жирная одинокая тварь в тупичке, никем не охраняемая.

«После, — послал я. — Сначала задача».

Ответом было страдание. Чистое, беспримесное страдание маленького гурмана, которого протащили мимо накрытого стола. Райс, кажется, послал ему что-то вслед. По нити прошла короткая тёплая рябь, похожая на сухой смешок. Двое мёртвых спелись быстрее, чем спеваются двое живых. Общая работа роднит и по ту сторону.

К сердцу яруса я рассчитывал выйти процентах на тридцати, и для того, что я собирался там встретить, это было мало. Но тридцать куда лучше двадцати, а два духа в связке стоили дороже пяти лишних процентов. Я знал, что она будет там. Знал с той минуты, как Вейл сказал «сердце яруса». Старый интендант, потерявший армию, не уходит из крепости. Он садится на самый ценный склад и ждёт, когда придут забирать, чтобы убить того, кто виновен в его бедах.

Тень почуял её за двести метров и прислал образ, от которого у меня похолодели зубы: гора мяса на куче костей, и вокруг горы тишина, которую боятся даже мухи. Райс в моей тени замер. Огонь в нём притих сам, без моей команды, как притихает пламя перед тем, как разгореться вновь.

Сердце яруса оказалось круглым залом с высоким сводом, и в центре его, на природном постаменте из сросшихся сталагмитов, горел кристалл. Духовное средоточие разлома — синевато-белый кристалл, обёрнутый по кругу егерской формацией с эмблемами четырёх команд. Коснись — и твоя эмблема вспыхнет. Вроде бы всё предельно просто, если бы между ним и мной не ходила злобная матка, которая очень хотела поквитаться.

Вблизи она была ещё больше, чем казалась с бруствера. С хорошего быка, обрюзгшая, с раздутым горловым мешком, который медленно ходил в такт дыханию. Она не спала. Она ждала, мордой ко входу, к моему входу, и когда я шагнул из галереи в зал, её глаза, маленькие и старые, нашли меня сразу. Без малейшего удивления. Тварь знала, кто убил её детей, и знала, что рано или поздно он придёт в это место.

И я не обманул её ожиданий. Шагнув внутрь, я ухмыльнулся:

— Ну здравствуй, мразь. Вот мы и встретились лицом к лицу.

Стоило мне сказать эти слова, как тут же её мешок раздулся, и зал ударил меня по ушам звуковой волной, пронёсшейся по всему ярусу.

Это был не свист. Точнее, свистом это было для стаи, командой, чтобы каждая тварь её рода тащилась сюда и разорвала в клочья наглого человечка. В меня же она вложила боевую октаву: сжатый столб звука, от которого лопаются перепонки, внутреннее ухо превращается в кашу, а человек — в тошнотворно вращающийся волчок.

Я знал этот род оружия и встретил его единственным способом, какой знает лишь целитель: за половину вдоха до удара пережал себе энергией слуховые каналы, оба, наглухо, как пережимают артерию. Мир оглох. Звук прошёл по мне тупой волной давления. Мерзко, но терпимо. Я устоял. Не умей я этого, на D+ ранге из моих ушей уже вытекали бы мозги, и никакой доспех духа не помог бы.

Она поняла, что фокус не сработал, быстрее, чем я ожидал, и сделала то, что делает всякий командир, у которого не вышло уничтожить врага первым залпом. Она вызвала ещё резервы. Мешок сжался иначе, короткими толчками. Команду я не услышал, но пол под подошвами передал ответ. Из боковых нор, из трёх сразу, полезли уцелевшие: побитая, драная мелочь, всё, что осталось у неё от армии. Десятка полтора голов, поднятых последним приказом. И почему же так долго? Похоже, первая команда была не напасть, а затаиться. Сейчас это уже не важно, сейчас меня ждёт танец со смертью.

Расклад стал арифметикой смерти. Полтора десятка мелочи — это четыре минуты работы, которых у меня не было. Где-то по ярусу, зеркальным коридором, бежал Нортон, и каждая потраченная здесь минута ложилась на его чашу весов. Похоже, матка знала это не хуже меня. Слишком умная тварь разменивала своих последних солдат на моё время, спокойно и грамотно, как разменивала их всю жизнь. И будь я проклят, если в этой старой твари не было больше штабной выучки, чем в половине офицеров, которых я знал по прошлым войнам.