Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 21

— А утром к нам Копылов приходил, — вдруг сказал Иван Павлович, отрываясь от тарелки. — Из отдела управления. Разговор был неприятный.

Варвара Тимофеевна насторожилась.

— Степан Ильич? — переспросила она, и в голосе ее появились тревожные нотки. — И что ему надо было?

— Да вот, — Березин покосился на Петрова, — интересуется, долго ли Иван Павлович еще у нас пробудет. Народ, говорит, шепчется, боится заразы. И вообще, намекал, что лучше бы поскорее закончить и уехать.

— Ах, Копылов… — Варвара Тимофеевна покачала головой, и на лице ее появилось выражение брезгливости. — Нехороший человек. Вы, Иван Павлович, с ним поосторожнее.

— Почему вы так говорите? — спросил Иван Павлович, откладывая ложку.

Варвара Тимофеевна помялась, но, видно, не говорить не могла.

— Да он еще при старом режиме в полиции служил, — сказала она вполголоса. — Околоточным надзирателем. Потом, когда революция, быстро перекрасился, в совдеп подался. Такие всегда к власти льнут, где бы она ни была. А народ про него разное говорит… Говорят, он и в ЧК стучал на своих, и в продразверстке усердствовал сверх меры. Мужиков пороли за недоимки, а он командовал. Нехороший человек, одним словом. Вы с ним ухо востро держите.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — сказал Иван Павлович. — Предупрежден — значит, вооружен.

Она вздохнула, помешала ложечкой в кружке.

— А вы, Иван Павлович, расскажите, как у вас дела-то? — осторожно спросила она. — Нашли что-нибудь? Поняли, отчего люди умирают?

Иван Павлович внутренне напрягся. Не хотелось ему обсуждать это с посторонними, пусть даже с женой Березина. Но Березин, не заметив его колебаний, уже заговорил:

— Мы сегодня такое нашли, Варя! — голос его звучал взволнованно, почти восторженно. — Представляешь, у Смирнова, у Егора, на голове — точка! Маленькая, с булавочную головку. И мы вскрыли череп, и оказалось…

— Николай Иванович! — перебил Иван Павлович чуть резче, чем хотел.

Березин осекся, посмотрел на него удивленно.

— Что?

Иван Павлович вздохнул. Варвара Тимофеевна смотрела на него с пониманием и легкой обидой.

— Простите, Варвара Тимофеевна, — мягко сказал он. — Я не хочу ничего скрывать лично от вас. Но дело это очень опасное. И чем меньше людей знают детали, тем безопаснее для всех. Для вас в том числе.

Она опустила глаза, покивала.

— Я понимаю, Иван Павлович. Вы уж не думайте, я не из любопытства. Просто… страшно мне. Столько смертей, и непонятно отчего. А вы тут с Николашей… Я ж за него боюсь.

— Я понимаю, — повторил Иван Павлович. — И обещаю вам: как только появится что-то определенное, вы узнаете. Но пока… пока мы сами в потемках бродим.

Березин, поняв свою оплошность, виновато замолчал и уткнулся в кружку.

Доедали в тишине. Иван Павлович чувствовал себя неловко, но понимал, что поступил правильно. Чем меньше людей в курсе — тем меньше шансов, что информация уйдет к тому, кому не надо. А кто знает, может быть, даже Варвара Тимофеевна, сама того не желая, может что-то сказать не там и не тогда?

Когда она собрала посуду и ушла, поцеловав мужа в щеку и кивнув Ивану Павловичу на прощание, в комнате повисла тишина. Березин сидел, глядя в одну точку, и молчал.

— Николай Иванович, — мягко начал Иван Павлович. — Я понимаю, вы рады поделиться открытием. Понимаю, что Варвара Тимофеевна — ваш самый близкий человек. Но… это дело может быть опаснее, чем мы думаем. И чем меньше людей знают детали, тем лучше. Для всех. Для нее в том числе.

Березин поднял на него глаза.

— Вы думаете, она может… проболтаться? Да она никогда…

— Я ничего не думаю, — перебил Иван Павлович. — Я просто знаю: тайну хранит только тот, кто молчит. Как только вы сказали — тайны больше нет. А если эта тайна попадет к тому, кто не должен ее знать… последствия могут быть страшными.

Березин помолчал, потом кивнул.

— Вы правы. Я погорячился. Больше не повторится.

— Хорошо, — Иван Павлович встал, подошел к окну. — А теперь, Николай Иванович, мне нужно вам кое-что сказать.

Березин насторожился.

— Я хочу сегодня ближе к вечеру сходить к Замятину, — сказал Иван Павлович, не оборачиваясь. — Поговорить с ним. Осторожно, без лишнего. Посмотреть, как он отреагирует, что скажет. Если он причастен, должны быть улики. Следы. Что-то, что выдаст его. Может быть, в его доме, в его записях, в его аптечке. Мне нужно это проверить.

— Иван Павлович, — Березин подошел ближе, голос его дрожал. — Если вы пойдете и найдете что-то… что тогда?

Иван Павлович обернулся, посмотрел ему прямо в глаза.

— Если я найду доказательства, Николай Иванович, — сказал он медленно, — тогда мы сможем его арестовать. И прекратить эту вакханалию смерти. Раз и навсегда.

Березин побледнел.

— А если не найдете?

— Если не найду, — Иван Павлович усмехнулся, — значит, буду искать дальше. Пока не найду. Другого выбора у нас нет.

Он положил руку Березину на плечо.

— Вы со мной?

Березин помолчал, потом кивнул. Решительно, твердо.

— С вами, Иван Павлович. Куда ж я теперь денусь.

Глава 10

К дому Замятина подошли уже в сумерках. Осенний вечер опускался на Спасск быстро, будто кто-то накрывал город тёмным покрывалом. Фонари горели редко, и улицы тонули в сером полумраке, изредка прорезаемом жёлтыми прямоугольниками окон.

Дом Замятина стоял на тихой улице, в стороне от центра, окружённый старыми тополями, которые сейчас шумели голыми ветвями под порывами ветра. Двухэтажный, каменный, ещё дореволюционной постройки, с высокими окнами и чугунной решёткой на крыльце. Видно было, что дом когда-то принадлежал людям состоятельным — может быть, купцам или фабрикантам. Теперь здесь жил старый доктор, и дом хранил на себе печать той основательной, уходящей в прошлое дореволюционной эпохи.

— Красивый дом, — заметил Иван Павлович, останавливаясь у калитки.

— Да, — кивнул Березин. — Родион Алексеевич его ещё до войны купил, кажется. Говорят, наследство какое-то получил. Но он не из тех, кто кичится богатством. Живёт скромно, почти аскетично. Это дом просто… сохранился. Как память.

Они вошли во двор, поднялись на крыльцо. Березин потянул ручку звонка — внутри что-то звякнуло старинным, мелодичным звоном.

Дверь открыли не сразу. Сначала послышались шаркающие шаги, потом лязгнул засов, и на пороге появился Замятин — в домашнем сюртуке, с тростью в руке, чуть сгорбленный, но с живыми, внимательными глазами.

— А, гости! — голос его прозвучал приветливо, без тени удивления. — Иван Павлович, Николай. Заходите, заходите. Давно ждал, что заглянете. Чай, небось, по делу?

— Здравствуйте, Родион Алексеевич, — поздоровался Иван Павлович, переступая порог. — Простите, что без предупреждения. Но, честно говоря, очень хотелось с вами поговорить. И заодно… ну, интересно мне, как живёт легенда спасского врачевания.

Замятин усмехнулся, покачал головой.

— Легенда, легенда… Старость мою легендой называете. Ну да ладно, проходите в дом, раздевайтесь. Сейчас самовар поставим, поговорим.

Они прошли в прихожую — просторную, с высоким потолком, с вешалкой из тёмного дерева и старым трюмо в углу. Пахло здесь не больницей, а чем-то домашним, уютным — сухими травами, старыми книгами, чуть-чуть табаком.

Замятин провёл их в гостиную — большую комнату с тяжёлыми портьерами на окнах, старинной мебелью из красного дерева и множеством книжных шкафов, занимавших все стены. Книги здесь были везде — на полках, на столе, на подоконниках. Медицинские справочники, анатомические атласы, старые журналы, какие-то фолианты на немецком и французском.

— Рассаживайтесь, господа, — Замятин указал на кресла, сам опустился в своё, привычное, с высокой спинкой. — Сейчас Люба — это домработница моя, — чай принесёт.

Из соседней комнаты донёсся звон посуды, и через минуту вошла пожилая женщина в тёмном платье и белом фартуке — сухая, строгая, с аккуратно убранными седыми волосами. Она молча поставила поднос на стол, разлила чай по чашкам и так же молча удалилась.