Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 20

Иван Павлович остался один. В подвале было тихо, только капала вода. Три тела лежали на столах, накрытые простынями. И у каждого под простыней — застывшая улыбка.

Иван Павлович уже собрался написать письмо Семашко с предварительными итогами и своими догадками, когда услышал шаги на лестнице. Тяжелые, уверенные, не те, что у санитарок или фельдшеров. Кто-то спускался в подвал неторопливо, с чувством собственного достоинства.

Доктор обернулся. В дверях морга стоял человек.

Лет сорока, коренастый, в кожанке и сапогах, с портфелем под мышкой. Лицо грубоватое, скуластое, глаза маленькие, цепкие, как у хищника. На поясе — кобура. Не из тех, кто носит оружие для красоты.

— Доктор Петров? — спросил он, не здороваясь.

— Да. А вы?

— Заведующий уездным отделом управления, — человек говорил отрывисто, с легким намеком на начальственный тон. — Фамилия моя Копылов. Степан Ильич.

Петров вопросительно поднял бровь. Должность звучала внушительно, хотя он не вполне понимал, что именно она означает в местной иерархии власти. В нынешнее время структура губернских и уездных органов только формировалась, и отделы и управления занимались административно-исполнительными функциями, включая надзор за порядком.

— Чем обязан? — спросил Иван Павлович.

Копылов прошел вглубь морга, брезгливо оглядываясь по сторонам. Запах формалина и смерти, видимо, его не смущал — или он умело это скрывал.

— Дело у меня к вам, — сказал он, останавливаясь в шаге от стола с телом и демонстративно не глядя на вскрытый череп. — Разговор есть.

— Слушаю.

Копылов помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, глядя куда-то в сторону:

— Вы, доктор, человек в нашем городе новый. Из Москвы. С мандатом от самого наркома. Это мы понимаем, уважаем. Но народ у нас темный, суеверный. Вы уж не обессудьте.

— К чему вы клоните? — прямо спросил Иван Павлович.

— К тому, что люди шепчутся, — Копылов наконец посмотрел ему в глаза. Взгляд был тяжелый, немигающий. — О смерти этой, о заразе. По базарам слухи ползут, бабки на лавках языками чешут. Говорят, мор по городу идет, а московский доктор трупы режет, ищет что-то, а толку нет. Вы уж простите за прямоту, но народ волнуется. А нам тут порядок блюсти надо.

Иван Павлович слушал молча, и внутри у него закипало глухое раздражение.

— И что вы предлагаете? — спросил он сдержанно. — Прекратить расследование? Закрыть глаза на девять трупов?

— Я ничего не предлагаю, — Копылов качнул головой. — Я просто довожу до вашего сведения. Вы человек ученый, вам виднее, сколько тут еще копаться. Но люди спрашивают: когда это кончится? И когда вы, Иван Павлович, обратно в Москву поедете?

Последние слова прозвучали как намек. Откровенный и не слишком вежливый.

Петров усмехнулся — невесело, устало.

— Я уеду, когда разберусь, что здесь происходит. А происходит здесь, Степан Ильич, нечто очень странное. И если вы хотите порядка, вы должны быть заинтересованы в том, чтобы я докопался до истины.

— Истина истиной, — Копылов поморщился. — А порядок порядком. Вы уж не обижайтесь, но я обязан вас предупредить: затянется ваше расследование надолго — могут быть… неприятности.

— Угрозы? — Петров поднял бровь.

— Предупреждение, — жестко поправил Копылов. — Из лучших побуждений. У нас город тихий, революция отгремела, гражданская война кончилась. Люди жить хотят, работать, а не бояться, что по улицам зараза гуляет. А если слухи пойдут, что это не зараза, а убийца — так вообще паника начнется. Вам это надо?

Иван Павлович посмотрел на него, и в голове его вдруг мелькнула мысль: «А не послал ли этого Копылова кто-то конкретный? Не сам ли Замятин? Или кто-то из его круга?»

— Вы кого-то конкретно представляете, Степан Ильич? — спросил он в упор. — Или просто так, от себя говорите?

Копылов на мгновение смешался, но быстро взял себя в руки.

— Я от власти говорю. От уездной. У нас тут свои порядки, московские не всегда подходят.

— Порядки везде одни, — отрезал Иван Павлович. — Труп — это труп. Убийство — это убийство. А эпидемия — это эпидемия. И пока я не пойму, с чем мы имеем дело, я отсюда не уеду. Можете передать это всем, кого это касается.

Копылов помолчал, сверля его взглядом. Потом коротко кивнул — то ли соглашаясь, то ли принимая к сведению.

— Воля ваша, доктор. Но я предупредил. Дальше — сами.

Он повернулся и пошел к выходу. Уже на пороге обернулся:

— И еще… Вы тут со старухой этой, с Ненилой, разобрались? Говорят, она на вас с ножом кидалась. А вы ее отпустили. Зачем?

Иван Павлович усмехнулся.

— Она больна. Ей лечиться надо, а не в тюрьме сидеть.

— Лечиться, — повторил Копылов с кривой усмешкой. — Чудные вы люди, московские доктора. У нас тут таких не понимают. Баба припадочная, могла зарезать, а вы ее — лечить. Ну-ну.

Он вышел. Шаги затихли на лестнице.

Петров остался один. Он подошел к столу, накрыл тело Егора простыней, потом сел на табурет и задумался.

Разговор был неприятный. Очень неприятный. Копылов явно пришел не просто так — за ним кто-то стоял. Или он сам чувствовал, что расследование заходит на территорию, куда лучше не соваться.

«Значит, я на верном пути, — подумал Иван Павлович. — Если они хотят, чтобы я уехал, значит, бояться, что я найду правду.»

Он поднялся, собрал инструменты, спрятал образцы. Работы было много. А времени — неизвестно сколько.

Ближе к обеду, когда Иван Павлович уже заканчивал приводить в порядок записи после вскрытия, в дверь морга постучали.

— Иван Павлович! Николай Иванович! Вы тут? — раздался женский голос.

Березин, который все заглянул к доктору, сидел в углу на табурете, мрачный и задумчивый, встрепенулся.

— Варя? — удивленно сказал он и пошел открывать.

На пороге стояла Варвара Тимофеевна — раскрасневшаяся с холода, в пуховом платке, накинутом поверх пальто, с большой корзиной в руках. Из корзины вкусно пахло горячими пирожками и еще чем-то, отчего у Ивана Павловича, вспомнившего, что с утра маковой росинки во рту не было, предательски заурчало в животе.

— Вот, — сказала она, входя и ставя корзину на свободный табурет. — Сидите тут, голодные, небось, с самого утра. Я вам поесть принесла. Щи в горшочке, пирожки с капустой, чай в термосе. Ешьте, пока горячее.

— Варя, — Березин смотрел на жену с такой теплотой, что даже мрачное выражение его лица смягчилось. — Ну зачем ты… Сама тащилась через весь город…

— А кто ж вам принесет? — она махнула рукой. — Больничные щи ваши я знаю — вода водой. А вам силы нужны. И вам, Иван Павлович, тоже. Вы уж не побрезгуйте, поешьте с нами.

Иван Павлович хотел отказаться — неловко как-то, чужая женщина тащится через весь город, а он тут… Но запах пирожков был таким соблазнительным, а усталость и голод взяли свое.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — искренне сказал он. — Вы нас просто спасаете.

— Вот и славно, — обрадовалась она. — Где тут у вас можно по-человечески поесть?

Под «по-человечески» в морге, конечно, ничего не нашлось. Но Березин привел их в маленькую комнатку рядом с ординаторской — тесный кабинетик с продавленным диваном, обшарпанным столом и единственным окном, выходящим во двор. Здесь было тесно, но чисто, и пахло не формалином, а старыми бумагами и табаком.

Варвара Тимофеевна быстро накрыла на стол — достала горшочек с горячими щами, разложила пирожки на газете вместо скатерти, разлила чай в алюминиевые кружки. Еда была простой, но такой домашней, что у Ивана Павловича на мгновение защемило сердце — вспомнилась Москва, своя кухня, жена…

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Варвара Тимофеевна, пододвигая к ним горшочек. — Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите побольше. На вас лица нет, худой какой, не кормят вас в этой гостинице.

Иван Павлович улыбнулся и послушно взял ложку.

Обедали втроем в тесной комнатке, прижавшись друг к другу за маленьким столом. Щи оказались наваристыми, пирожки — румяными, с хрустящей корочкой. Иван Павлович ел и думал о том, как же все-таки меняется человек вдали от дома — мелочи, на которые дома не обратил бы внимания, здесь становятся почти событием.