Улыбка мертвеца (СИ) - Волков Тим - Страница 22

— Ну, рассказывайте, — Замятин взял свою чашку, отхлебнул, глядя на гостей поверх очков. — Какие новости? Как продвигается ваше расследование?

Иван Павлович и Березин переглянулись.

— Новости разные, Родион Алексеевич, — осторожно начал Иван Павлович. — Вчера, после вашего ухода, мы… нашли кое-что. У Смирнова, у столяра. На голове.

Замятин поднял бровь.

— На голове? Что именно?

— Точка. Маленькая, на темени. Похожа на след от укола. Мы вскрыли череп — и нашли повреждение в мозгу. В миндалевидном теле.

Замятин слушал внимательно, не перебивая. Лицо его оставалось спокойным, только глаза чуть прищурились.

— Интересно, — сказал он после паузы. — Очень интересно. И что вы думаете?

— Думаем, что это мог быть укол, — ответил Иван Павлович, внимательно наблюдая за реакцией старика. — Тонкой, длинной иглой. Введённой точно в миндалевидное тело. Кто-то очень хорошо знает анатомию.

Замятин кивнул, задумчиво помешивая ложечкой чай.

— Да, это работа профессионала. Тонкая, ювелирная. Я таких уколов, признаться, никогда не делал. Даже в своей практике. А ведь я, знаете ли, много чего делал.

Он вдруг оживился, отставил чашку.

— А хотите, я вам покажу свою коллекцию? У меня много инструментов сохранилось. Ещё с войны, с земских времён. Может, что-то пригодится для вашего расследования.

Иван Павлович внутренне напрягся. Именно этого он и хотел — возможности осмотреть дом, увидеть инструменты, может быть, найти следы того, чем были сделаны эти уколы. А тут замятин сам вызвался все показать…

— С удовольствием, Родион Алексеевич, — сказал он как можно более естественно. — Я вообще большой любитель медицинской старины.

— Ну так пойдёмте, — Замятин с трудом поднялся, опираясь на трость. — Николай, ты, кстати, многое уже видел. Но для Ивана Павловича, думаю, будет интересно.

Они прошли через гостиную в соседнюю комнату, и Иван Павлович замер на пороге.

Это был кабинет. Но не просто кабинет — настоящий музей медицинских инструментов. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы, заполненные хирургическими наборами, скальпелями, зажимами, пилами, щипцами. На отдельном столе стояли микроскопы — три штуки, разных эпох. В углу — скелет на подставке, старый, пожелтевший, но аккуратно собранный. На стенах — анатомические таблицы, схемы кровеносной системы, рисунки человеческого мозга в разрезе.

— Боже мой, — выдохнул Иван Павлович совершенно искренне. — Родион Алексеевич, да у вас тут сокровищница!

Замятин довольно усмехнулся, подошёл к одному из шкафов.

— Собирал всю жизнь, Иван Павлович. Всю жизнь. Вот, смотрите — это ещё дореволюционные, немецкие, фирмы «Шаррьер». Лучшие в мире, между прочим. Я с ними на японскую войну ходил. Сколько жизней спасли — не счесть.

Он открыл дверцу, осторожно, почти благоговейно достал один из инструментов — длинный, тонкий, с изящной рукояткой.

— А это, — голос его зазвучал торжественно, — это троакар. Для проколов. Видите, какой тонкий? Такими в прошлом веке водянку лечили, жидкость откачивали. А можно и для других целей использовать.

Иван Павлович взял инструмент в руки. Тот был лёгким, холодным, идеально сбалансированным. Игла — тонкая, длинная, острейшая. Такая могла пройти через кожу и кость, почти не оставив следа.

— А такие иглы, — продолжал Замятин, доставая другой инструмент, — я сам заказывал у местного умельца. Для тонких манипуляций. Видите? Они чуть короче, но ещё тоньше. Ими можно работать прямо на мозге, если знать куда.

— А у меня такие же дома есть! — с гордостью заметил Березин.

— Верно, — кивнул Замятин, мягко улыбнувшись. — От меня достались!

— Точно! Мы такими иглами даже две операции проводили.

— Да, было время.

Он говорил об этом так спокойно, так естественно, словно речь шла о погоде или о видах на урожай. Иван Павлович слушал, рассматривал инструменты, и внутри у него всё холодело.

— А это что? — спросил он, указывая на небольшой ящичек с множеством пробирок и склянок.

— А это, голубчик, моя фармацевтическая коллекция, — Замятин подошёл ближе. — Здесь у меня редкие препараты. А вот, смотрите, скополамин. Редкая вещь. Его из белены получают. В малых дозах — успокоительное, в больших — снотворное. А если знать пропорции…

Он не договорил, но Иван Павлович понял. Скополамин. Белена. То самое, о чём они думали в лаборатории.

— Интересная коллекция, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы, наверное, много экспериментировали?

— Всю жизнь, — просто ответил Замятин. — Врач без экспериментов — не врач. Но всё в рамках разумного, конечно. В рамках разумного.

Он закрыл шкаф, повернулся к гостям.

— Ну что, пойдёмте чай допивать? А то остынет. И расскажете подробнее про вашу находку. Очень интересно, очень.

Они вернулись в гостиную. Иван Павлович сел в кресло, взял чашку, но мысли его были далеко. В том кабинете, в шкафах, где лежали тонкие иглы и склянки со скополамином. И перед ним стоял старый, больной, уважаемый всеми человек, который только что показал ему всё это с гордостью коллекционера.

Или убийцы?

Они вернулись в гостиную, и Замятин снова опустился в своё кресло, довольно кряхтя — видно было, что даже короткая прогулка по комнатам далась ему нелегко. Он отхлебнул остывший чай, поморщился и поставил чашку на стол.

— Ну-с, господа, — сказал он, глядя на Петрова с живым, почти мальчишеским интересом. — Рассказывайте подробнее. Что там у вас с этим уколом? В миндалевидное тело, говорите? Это ж надо так попасть…

Иван Павлович внутренне собрался. Разговор вступал в опасную фазу. С одной стороны, ему нужно было выяснить как можно больше, с другой — нельзя было выдать своих подозрений. Он взглянул на Березина — тот сидел напряжённый, бледный, теребил в руках носовой платок.

— Да, Родион Алексеевич, — начал Иван Павлович осторожно. — Мы когда увидели, честно скажу, были потрясены. Такая точность… Это не просто укол, это ювелирная работа. Иглу нужно ввести под строго определённым углом, на определённую глубину, чтобы попасть точно в цель.

Замятин слушал, кивая, и на лице его не было ни тени тревоги или настороженности. Напротив — он выглядел заинтригованным, как профессор, которому студент задал умный вопрос.

— Совершенно верно, Иван Павлович, — сказал он. — Миндалевидное тело — структура небольшая, у взрослого человека размером с горошину. Чтобы попасть в него вслепую, нужен либо чудовищный опыт, либо… — он сделал паузу, — либо знание точных координат. Есть ведь атласы, знаете ли. Немецкие, французские. С дореволюционных времён. Я сам по ним учился.

Он потянулся к книжному шкафу, стоявшему рядом, и достал тяжёлый том в кожаном переплёте.

— Вот, полюбуйтесь. Атлас мозга человека, издание 1903 года. Здесь всё расписано — каждый миллиметр, каждое ядро, каждая борозда. Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело, хоть в гипоталамус, хоть в продолговатый мозг.

Иван Павлович взял атлас, пролистал несколько страниц. Изысканные, детальные рисунки, схемы, координаты. Всё, что нужно, чтобы убивать с хирургической точностью.

— Но, Родион Алексеевич, — вмешался Березин, и голос его дрогнул, — зачем кому-то это делать? Зачем убивать людей таким сложным способом? Это же… это же чудовищно.

Замятин посмотрел на него с мягкой, почти снисходительной улыбкой.

— Николай, Николай… Ты всю жизнь проработал в земстве, а такие вопросы задаёшь. Мотивы у людей бывают самые разные. Месть, ревность, ненависть. Или… — он помолчал, — или милосердие.

— Милосердие? — переспросил Иван Павлович, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— А вы подумайте, голубчик, — Замятин откинулся в кресле, прикрыл глаза. — Вот перед вами человек, который страдает. Невыносимо страдает. Физически или душевно — неважно. Вы можете его вылечить? Нет. Можете облегчить его страдания? Только на время. А он просит об одном — чтобы это кончилось. Чтобы боль ушла. Навсегда.