Шеф с системой. Крепость (СИ) - "Afael" - Страница 28

Я разложил припасы на столе у окна и принялся за работу. Нарезал корень красавки на тонкие ломтики, ссыпал их в медную плошку и залил спиртом. Потом пристроил плошку на железную треногу над углями и начал следить за нагревом.

Глеб Дмитриевич подошёл ближе, наблюдая за моими руками.

— Объясните мне, Александр Владимирович. Что именно вы собираетесь делать?

Я не стал отмахиваться. Старый воевода имел право знать, чем я буду поить его сестру.

— У Евдокии Андреевны желчный проток забит песком и мелкими камнями. Сам по себе это ещё не смертельно, люди годами живут с такой напастью, но сейчас проток схватил спазм и желчь перестала выходить. Она копится внутри, давит на стенки пузыря и просачивается в кровь. Отсюда желтизна.

Я взял корень красавки и начал очищать его.

— Красавка расслабляет гладкие мышцы. Если я правильно рассчитаю дозу, спазм отпустит, проток расширится, и желчь хлынет в кишечник. Давление упадёт, угроза разрыва исчезнет.

— А камни? — спросила Катерина.

— Камни, скорее всего, мелкие. Во всяком случае я на это надеюсь. Когда проток расслабится, часть из них выйдет сама вместе с желчью. Остальные будем растворять постепенно, медвежьей желчью и диетой. Это работа на месяцы, но она посильная.

Глеб Дмитриевич кивнул. Катерина Андреевна подошла ко мне.

— Чем я могу помочь?

— Запоминайте, что я буду говорить. Когда ваша мать очнётся, её нужно будет кормить особым образом. Никакого жирного мяса, сливок и сладкой каши. Только постная еда и еще нужно будет добавлять горькое. Редька, полынные отвары, одуванчик, цикорий. Горечь заставляет печень работать, гонит желчь и не даёт ей застаиваться.

— Я запомню.

— И ещё. Никаких пилюль с ртутью. Вообще никаких лекарств с ртутью, серой или свинцом. Ваш лекарь по незнанию травил её и теперь печень еле справляется. Ей нужен отдых и чистая еда, а не новые яды.

Катерина Андреевна сжала губы.

— Я прослежу.

Я кивнул и вернулся к плошке. Полугар менял цвет, вытягивая из корня алкалоиды. Светло-жёлтый, потом янтарный. Ещё немного, и можно будет снимать.

Ментальная выносливость помогала держать концентрацию. Я чувствовал жар углей, видел, как поднимаются пузырьки в спирте. Главное — не перегреть. Слишком горячо, и алкалоиды разрушатся. Слишком холодно, и экстракция займёт часы, которых у нас нет.

Снизу донёсся шум.

Сначала я не обратил внимания. Мало ли что происходит в большом доме, но шум нарастал. Грохот распахнувшейся двери, лязг металла, чьи-то голоса. Потом тяжёлые шаги в коридоре, много шагов.

Дверь гостиной распахнулась, и на пороге вырос Оболенский.

За его спиной маячили гвардейцы в полном доспехе. Десять человек, может больше. Ревизор окинул комнату быстрым взглядом. Увидел меня у очага, Глеба Дмитриевича у стены, Шувалова у окна. Его глаза сузились.

— Ты оставил моих людей у крыльца, Веверин, — голос его прозвучал ровно, но за этим спокойствием чувствовалась угроза. — Они приставлены к тебе не для украшения.

Я не обернулся. Спирт в плошке как раз достиг нужного цвета.

— Они могли поехать со мной. Я предлагал. Они предпочли бежать к вам с докладом.

— Не юродствуй.

Оболенский шагнул в комнату. Гвардейцы двинулись за ним, заполняя пространство у двери.

— Великий Князь желает видеть тебя при дворе. Немедленно. Собирайся.

Я помешал варево деревянной лопаткой, проверяя густоту.

— Наверху умирает женщина. Мне нужно закончить лекарство.

— Это не обсуждается.

— Сядь и жди, Оболенский, — сказал я, продолжая помешивать варево. — У меня человек умирает наверху. Доварю лекарство — поговорим.

Оболенский сделал знак гвардейцам.

— Взять его.

Гвардейцы шагнули вперёд.

И тогда Глеб Дмитриевич и Шувалов молча встали между ними и мной. Сталь вышла из ножен с тихим шелестом.

Два старых воеводы против десятка имперских псов.

— Дмитрий Васильевич, — голос Глеба Дмитриевича прозвучал спокойно. — Этот человек лечит мою сестру. Пока он не закончит, никто его не тронет.

Оболенский остановился.

Я видел краем глаза — как он оценивает расстановку сил, просчитывает варианты. Умный человек, опытный. Он понимал, что сейчас произойдёт, если его люди двинутся дальше.

Глеб Дмитриевич стоял расслабленно, но я заметил, как он чуть сместил вес на переднюю ногу. Такие бойцы в первое же мгновение уходят с линии атаки и бьют в ответ, пока противник не успел опомниться.

Шувалов держался более открыто. Он вытащил шестопер и шагнул вперед ближе к двери, чтобы если что не дать вломиться всему отряду.

— Вы понимаете, что делаете? — спросил Оболенский. Голос его оставался бесстрастным. — Это сопротивление Тайному Приказу. За такое вешают.

— Мы защищаем гостя в собственном доме, — ответил Глеб Дмитриевич. — По законам Вольного города хозяин отвечает за безопасность того, кого принял под свой кров. Или Тайный Приказ отменил древнее право гостеприимства?

Оболенский промолчал. Он знал этот закон. Если нарушить его открыто — значит поднять против себя весь город.

Я снял плошку с треноги и поставил остывать на каменную плиту у очага. Времени оставалось мало. Ещё несколько минут, и можно будет процеживать.

— Ревизор, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты пришёл в чужой дом с оружием. Напугал слуг, устроил переполох. Ради чего? Чтобы забрать меня на полчаса раньше?

— Великий Князь не любит ждать.

— Великий Князь в Княжеграде. Ему всё равно, приеду я сегодня вечером или завтра утром, а вот боярыне Шуваловой не всё равно. Она умрёт, если я не закончу.

Я повернулся к нему.

Оболенский смотрел на меня своими мёртвыми глазами. Он мог приказать атаковать. Его люди смяли бы стариков за минуту, но в этом случае кровь прольётся с обеих сторон, будет шум. Но самое главное — он рисковал получить труп вместо живого алхимика.

— Сколько тебе нужно времени? — спросил он наконец.

— Полчаса. Может меньше.

Ревизор помолчал.

— Полчаса, — повторил он. — Ни минутой больше.

Он отступил к стене и прислонился к ней, скрестив руки на груди. Гвардейцы остались стоять у двери, не убирая рук с оружия.

Глеб Дмитриевич и Шувалов переглянулись, но оружие не опустили.

Я вернулся к плошке. Вытяжка уже достаточно остыла. Я процедил её через чистую ткань в стеклянный флакон, добавил несколько капель медвежьей желчи и взболтал.

Эликсир получился мутным, с резким горьким запахом. Красавка и желчь. Два яда, которые в правильной пропорции становились лекарством.

— Катерина Андреевна, — сказал я. — Идёмте наверх.

Она кивнула и двинулась к двери. Гвардейцы расступились, пропуская её. Я пошёл следом, держа флакон в руке.

На пороге я остановился и посмотрел на Оболенского.

— Когда закончу — поговорим. О Князе, о твоих планах, обо всём. Но сначала я сделаю свою работу.

Ревизор ничего не ответил. Только кивнул гвардейцам и отправился следом.

Мне было плевать. Наверху умирала женщина, и это сейчас было важнее всего остального.

Я поднялся по лестнице в спальню.

Евдокия Андреевна лежала так же, как я её оставил. Дышала она часто и поверхностно.

Времени оставалось мало. Я чувствовал это по тому, как она постанывала при каждом вдохе. Желчный пузырь был на пределе.

— Помогите мне приподнять её, — сказал я Катерине.

Она подошла к кровати и осторожно приподняла мать за плечи. Голова больной откинулась назад, рот приоткрылся. Хорошо. Так легче будет влить лекарство.

Я поднёс флакон к её губам и начал вливать эликсир по капле, следя, чтобы она глотала. Горло дёрнулось, больная закашлялась, но продолжала глотать. Я влил половину флакона и остановился.

— Укладывайте.

Катерина Андреевна опустила мать на подушки и отступила, прижав руки к груди и смотрела на меня с надеждой и страхом одновременно.

— Теперь ждём.

Минуты тянулись медленно. Я стоял у окна, глядя на заснеженный двор и прислушиваясь к дыханию больной. Снизу доносились приглушённые голоса — люди Оболенского ждали в гостиной.