Утонувший великан - Баллард Джеймс Грэм - Страница 9

Прямо у бетонного основания террасы среди массы развалившихся на песке фигур расположилось большое семейство, устроив себе нечто вроде отдельного загона. В одном его конце, буквально рукой подать от Пелхэма, вырыли себе гнездо юные отпрыски, их распростертые угловатые тела в мокрых коротеньких купальниках переплелись друг с другом и высовывались из этого клубка наподобие какого-то странного кольчатого животного. Через бесконечный шум, долетавший с пляжа и от аттракционных площадок, и сквозь бессмысленную болтовню соседей до Пелхэма доносились обрывки радиорепортажа по хрипучему транзисторному приемнику, то и дело соскакивавшему с пойманной волны.

– Вот-вот запустят новый спутник, – сказал он. – «Эхо ХХII».

– И чего стараются? – Равнодушные голубые глаза Милдред разглядывали марево вдали над морем. – По-моему, их и так более чем достаточно.

– Ну…

Пелхэм замолчал, не решаясь расценивать скупую реплику жены как приглашение к разговору. Хотя она была замужем за преподавателем Школы физиологии, ее интерес к ученым материям сводился почти что к огульному осуждению всей этой сферы. К его работе в университете она относилась с мучительной для него терпимостью, презирая его пребывавший в вечном беспорядке кабинет, студентовлодранцев и старое лабораторное оборудование. Пелхэму так и не удалось выяснить, какую профессию она уважала. До женитьбы, как он понял впоследствии, она хранила вежливое молчание относительно его деятельности, и за одиннадцать лет супружества отношение это вряд ли изменилось, хотя трудности существования на его скудное жалованье побудили ее заинтересоваться тонкой, сложной и бесконечно утомительной игрой «тише едешь – дальше будешь» в области служебных продвижений.

Как и следовало ожидать, ее ядовитый язычок привлек на их сторону мало друзей, но – любопытный парадокс – Пелхэм чувствовал, что ему шло на пользу неприязненное уважение, завоеванное супругой. Порой ее язвительные замечания, высказанные на каком-нибудь чересчур затянувшемся приеме неизменно громким голосом, во время паузы в разговоре восхищали Пелхэма своей ядовитой точностью. Например, как-то раз она назвала престарелого предводителя факультета физиологии, увлекавшегося идеями большевизма, «пародией Ленингхауза» в присутствии находившейся от нее не далее чем в пяти шагах жены профессора. Но вообще-то в ее непоколебимом отсутствии сострадания к остальной части рода человеческого было что-то пугающее. Круглое, равнодушное лицо с церемонно поджатыми, похожими на бутон розы губами напомнило Пелхэму одно шуточное описание Моны Лизы, где утверждалось, будто у нее «вид женщины, съевшей на обед собственного мужа».

Милдред, однако, даже не улыбалась.

– У Шеррингтона довольно занятная теория относительно спутников, – сказал Пелхэм. – Я надеялся, что, может, мы его встретим и он снова объяснит ее тебе. Думаю, тебе будет любопытно послушать. В настоящий момент он исследует ВИП…

– ВИП-персон?

Сидевшая позади них компания включила приемник погромче, и у них над головой загремел репортаж с мыса Кеннеди с последним перед стартом отсчетом времени.

– ВИП, – пояснил Пелхэм, – это «врожденные инициирующие протоколы». Я уже тебе о них рассказывал. Это рефлексы, передаваемые по наследству…

Он осекся, робко таращась на Милдред. Та перевела на него отсутствующий взгляд, прежде обращенный к остальной публике на пляже.

– Милдред, – с недовольством бросил Пелхэм. – Я же пытаюсь объяснить теорию Шеррингтона о спутниках…

Милдред невозмутимо покачала головой.

– Роджер, здесь так гудят, что я все равно ничего не могу слушать. А тем более теории Шеррингтона.

Почти незаметно по пляжу прокатилась новая волна беспокойства и активности. Возможно, в ответ на кульминацию счета в репортажах с далекого мыса Кеннеди люди, привстав, садились и отряхивали песок со спин друг друга. Пелхэм наблюдал, как заплясали солнечные зайчики, отражаясь от хромированных транзисторов и зеркальных стекол солнцезащитных очков, когда взволновался и пришел в движение весь пляж. Гул заметно стих, и сквозь него яснее послышался звук музыки на площадке аттракционов. Повсюду происходило одно и то же исполненное ожидания копошение. Пляж представлялся Пелхэму, взиравшему на него полуприкрытыми от ослепительного света глазами, огромной ямой, кишевшей белыми змеями.

Где-то раздался громкий женский крик. Пелхэм, сидя, подался вперед, вглядываясь в ряды скрытых под темными очками лиц. В воздухе стояло резкое напряжение, неприятное, почти зловещее ощущение неистовой энергии, бурлящей под оболочкой спокойствия и порядка.

Постепенно, однако, активность спала. Огромная толпа успокоилась и вновь растянулась на песке. Маслянистая вода лизала неподвижные ступни людей, лежавших у кромки. Над пляжем пролетел легкий ветерок, вызванный волнением в открытом море, разнося сладковатый запах пота и лосьона для загара. Пелхэм отвернулся, почувствовав, как ему сводит горло от приступа дурноты. Вне всякого сомнения, homo sapiens в массе, размышлял он, представляет собой более отвратительное зрелище, чем чуть ли не все остальные виды животных. Загон с лошадьми или молодыми быками производит впечатление могучей нервной грации, тогда как это скопище коленчатой, бесцветной, как у альбиносов, распростертой на песке плоти напоминает больную фантазию художника-сюрреалиста на анатомические темы. Что привело сюда всех этих людей? Прогноз погоды на утро был не очень благоприятен. Большинство сообщений было посвящено известиям о предстоящем запуске спутника, последнего звена всемирной системы связи, которая обеспечит каждый квадратный фут земной поверхности качественной телевизионной связью с одним из десятка сателлитов, выведенных на орбиту. Очевидно, окончательное и бесповоротное сведение этого воздушного моста побудило всех отправиться на ближайший пляж и в знак покорности свершить там символический акт самообнажения.

Пелхэм беспокойно заерзал на стуле, неожиданно ощутив, как впивается в локти ребро металлической столешницы. Сидеть на сбитом из узких планок дешевом стуле было неудобно и больно, словно его тело было втиснуто в железный футляр с шипами и зажимами. Странное предчувствие чего-то ужасного опять шевельнулось в его душе, и он посмотрел на небо, почти ожидая увидеть самолет, терпящий крушение аккурат над всей этой собравшейся многоликой толпой.

– Удивительно, каким популярным может сделаться загорание на пляже, – сказал он. – Перед Второй мировой войной это превратилось в Австралии в серьезную проблему.

Оторвавшись от книги, Милдред, мигая, подняла глаза.

– Им, наверное, больше нечего было делать.

– В том-то и дело. Пока люди готовы проводить все время, растянувшись на пляже, мало надежды создать другие виды отдыха. Загорать антиобщественно, ибо это абсолютно пассивное времяпрепровождение. – он понизил голос, заметив, что сидевшие вокруг них люди оглядываются через плечо и, навострив уши, прислушиваются к его чеканной речи. – С другой стороны, оно, конечно, сближает людей. Воистину коммунистическое, если подумать, действо. В голом, ну или в полуголом виде принцессу и в самом деле не отличишь от нищенки…

– Вот даже так?

Пелхэм передернул плечами.

– Ну да. Но, по-моему, гораздо интереснее психологический аспект пляжа. Особо важна полоса прилива, промежуточная область, одновременно и принадлежащая морю, и находящаяся выше его, извечно наполовину погруженная в неизвестность времени. Если принять море за воплощение подсознания, тогда стремление на пляж можно рассмотреть как попытку к бегству от экзистенциальной роли в повседневной жизни и возвращению в извечное время-море…

– Роджер, помилуй. – Милдред устало отвела взгляд в сторону. – Ты говоришь сейчас совсем как Чарльз Шеррингтон.

Пелхэм снова уставился на море, пока радиокомментатор сообщал местоположение и скорость удачно запущенного спутника, рапортовал о его пути вокруг земного шара. От нечего делать Пелхэм подсчитал, что спутник долетит сюда минут через пятнадцать, примерно в полчетвертого. Его, разумеется, не будет видно с пляжа, хотя последние работы Шеррингтона по восприятию инфракрасных лучей позволяли предположить, что часть насылаемого солнцем коротковолнового излучения неосознанно воспринимается сетчаткой глаза. Думая о том, какие перспективы открывает это перед политиками и рекламщиками, Пелхэм слушал стоявшее внизу на песке радио. Вдруг к приемнику протянулась длинная белая рука и выключила его. Владелица руки, полненькая девушка с белой кожей и лицом безмятежной Мадонны, чьи круглые щеки обрамляли кудряшки черных волос, перекатилась на спину, отстраняясь от своих приятелей, и с минуту они с Пелхэмом смотрели друг другу в глаза. Нарочно выключила, решил он, чтобы он не смог услышать репортаж, но потом сообразил, что на самом деле девушка слушала его и надеялась, что он возобновит свой монолог.