Утонувший великан - Баллард Джеймс Грэм - Страница 8

Франклин уставился на экран телевизора, надеясь, что программа отвлечет его.

– Хэтэуэй был прав, – сказал он.

– Был ли? Реклама не может развиваться дальше. У нас так и так нет выбора, ведь мы не можем тратить больше, чем зарабатываем. Скоро вся эта финансовая махинация накроется.

– Ты так думаешь? – Франклин подошел к окну. В четверти мили впереди, на территории какого-то поместья, устанавливался еще один билборд. Он находился прямо к востоку от них, и в лучах раннего утра тени от его прямоугольной надстройки накрывали сад – доходя почти до основания французских окон, ложась к его ногам. В качестве уступки соседству и, возможно, для того чтобы развеять любые подозрения, вызванные мелочным снобизмом, нижние секции конструкции были обшиты панелями с узором, имитирующим тюдоровский стиль.

Франклин уставился на нее, пересчитывая с полдюжины полицейских, бездельничавших у своих патрульных машин, пока бригада строителей выгружала из грузовика секции решетки. Он посмотрел на вывеску супермаркета, пытаясь отогнать воспоминания о Хэтэуэе и о жалких попытках этого человека убедить в чем-то Франклина, заручиться его помощью.

Он все еще стоял там час спустя, когда вошла Джудит, надевая шляпу и пальто, готовая отправиться в супермаркет. Франклин проводил ее до двери.

– Я отвезу тебя, Джудит. Оставлю в салоне заказ на новую машину – новые модели поступят в продажу в конце месяца. Если повезет, нам достанется экземпляр из первой партии.

Они вышли на аккуратную подъездную аллею. Тени от билбордов, отбрасываемые днем на тихий райончик, нависали над головами людей, спешивших в супермаркет, словно лезвия огромных кос.

Садок для рептилий

Перевод Г. Шокина

– Они напоминают мне гадаринских свиней[2], – объявила Милдред Пелхэм.

Прервав осмотр битком набитого пляжа, подступавшего к террасе кафетерия, Роджер Пелхэм взглянул на жену.

– Почему ты так говоришь?

Какое-то время Милдред продолжала читать, потом отложила книгу.

– Ну а разве нет? – риторически спросила она. – Они похожи на свиней.

Пелхэм едва улыбнулся при этом слабом, но характерном проявлении мизантропии. Он внимательно посмотрел на свои белые коленки, торчавшие из шортов, на полные руки и плечи жены.

– Все мы немножечко гадаринские свиньи, – уклончиво согласился он.

Вряд ли кто-нибудь мог слышать слова Милдред и обидеться на них. Они сидели за столиком в самом углу, спиной к сидевшим впритык друг к другу сотням посетителей, поглощавших на террасе мороженое и кока-колу. Глухой говор голосов заглушали бесконечные репортажи из транзисторных приемников, пристроенных между бутылок, и доносившиеся из-за дюн далекие звуки с площадки аттракционов.

Чуть ниже террасы был расположен пляж, усеянный множеством распростертых фигур и тянувшийся от самой воды до шоссе, проходившего позади кафетерия, исчезая дальше за дюнами. Не видно было ни песчинки. Даже у кромки воды, в этот час затишья между приливом и отливом еле-еле плескавшейся, баюкавшей пачки из-под сигарет и иной мусор, на самом краю пляжа, толкалась, взметая серый песок, толпа ребятишек.

Снова глядя на пляж, Пелхэм понял, что недобрые слова жены бьют в самую цель. Повсюду в воздухе торчали голые ляжки и плечи; на песке раскинулись чьи-то руки и ноги. Несмотря на солнце и довольно длительное пребывание на пляже, кожа у многих неофитов по-прежнему оставалась белой, в лучшем случае – ярко-розовой, словно ошпаренная. Вся эта куча плоти ерзала по песку в бесплодных попытках найти идеальное положение.

Глянув вдоль пляжа, простиравшегося до далекого мыса, Пелхэм, как наяву, увидал в воздухе зловонное марево, поддерживаемое снизу звуковой волной гомона десяти тысяч транзисторов. В другой ситуации вид теснящейся и толкающейся чрезмерно оголенной людской массы, отдающей отвратительным амбре застарелого крема для загара и пота, заставил бы его тотчас повернуть прочь и удалиться по первой же ведущей от моря дороге на скорости в сто километров в час. Но на сей раз обычная неприязнь Пелхэма к массовости почему-то улетучилась. В присутствии такого множества людей – он уже подсчитал, что на отрезке пляжа протяженностью в пять миль он может видеть более пятидесяти тысяч человек, – Пелхэм испытывал странное оживление и не хотел покинуть террасу, хотя было уже три часа, и ни он, ни Милдред ничего не ели с самого завтрака. Стоит только встать, и назад этих мест в уголке ни за что не получишь.

«Поешь мороженого на пляже Эхо…» – вообразил он рекламный слоган и поиграл стоявшим перед ним пустым стаканом. К его стенкам пристали волокна апельсиновой мякоти, интересовавшие лениво кружащую над ними муху. Море было гладкое и спокойное, как непрозрачное серое зеркало, но в миле от берега, словно пар над ушатом, низко, у самой воды, висел туман.

– У тебя разгоряченный вид, Роджер. Может, сходишь искупаться?

– Можно. Знаешь, странная вещь. Из всех людей на пляже никто не купается.

Со скучающим видом Милдред кивнула. Крупная, инертная женщина, она, по-видимому, была бы вполне довольна просто посидеть на солнышке и почитать книжку. Однако она-то и предложила поехать на пляж и в качестве исключения удержалась от обычного ворчания, когда они попали в первую большую пробку и были вынуждены покинуть машину и пройти две оставшихся мили пешком. Пелхэм десять лет не видел, чтобы она так ходила.

– Странно, – сказала она. – Но сегодня не особенно и жарко.

– Не думаю. – он собирался было продолжить, но внезапно вскочил и через парапет террасы стал всматриваться в пляж. Посередине его, параллельно набережной, по стихийно образовавшемуся проходу бесконечной цепью двигались люди, протискиваясь мимо друг друга с бутылками кока-колы, лосьоном и мороженым.

– В чем дело, Роджер?

– Да, ничего… Мне почудилось, будто я увидел Шеррингтона.

Пелхэм осматривал пляж, не обнаруживая там больше никого похожего.

– Вечно тебе мерещится Шеррингтон. Только сегодня это уже четвертый раз. Перестань волноваться.

– Я и не волнуюсь. Не уверен, конечно, но мне показалось, что в тот момент я видел Шеррингтона.

Неохотно Пелхэм снова сел, понемножку пододвигая стул к парапету. Несмотря на то, что он пребывал в состоянии вялости и праздной скуки, неопределенное, однако вполне отчетливое ощущение беспокойства владело им весь день. Каким-то образом оно было связано с пребыванием Шеррингтона на пляже, и эта тревога постепенно возрастала. Вероятность того, что Шеррингтон, его коллега в университете по факультету физиологии, действительно выбрал эту часть пляжа, была ничтожна. Пелхэм не понимал, почему, собственно, был убежден, что Шеррингтон тут. Возможно, эти обманчивые видения – тем более невероятные ввиду черной бороды, сурового, с высоким лбом лица и сутулой, при длинных ногах, фигуры Шеррингтона – были попросту продолжением внутреннего напряжения и его странной зависимости от коллеги.

Ощущение беспокойства было свойственно не одному Пелхэму. Хотя Милдред и не поддавалась ему, большинство людей на пляже, как видно, разделяло настроения Пелхэма. С течением времени безликий общий гомон уступил место обрывкам вдруг завязывавшихся отдельных разговоров. Временами гул вообще прекращался, и огромная толпа, словно несметное сборище фанатов, ожидающих начала какого-то надолго задержанного концерта, привстав, садилась, нетерпеливо ерзая на месте. Пелхэму, со своего поста ведущему чуткий надзор за пляжем, сигналом таких приливов беспокойной активности, когда все люди огромным, во всю длину пляжа валом подавались вперед, служил металлический блеск тысяч портативных приемников. Извиваясь и сверкая, блеск напоминал ему волну на экране осциллографа. Каждый раз во время очередного «приступа», повторявшегося примерно с промежутком в полчаса, толпа, казалось, пододвигалась чуточку ближе к морю.