Утопающий во лжи 16 (СИ) - Жуковский Лев - Страница 7

И впервые я поняла, что в этом обречённом мире страх испытывают даже те, кто служит Богу настоящему.

Глава 3

Единственный Бог мертвого и никому не нужного мира. Старик Ирчин

Небо над миром Артхолом не знало больше ни рассвета, ни заката, лишь бесконечную, тошнотворно-зеленоватую полудрёму, в которой светило давно превратилось в гноящуюся рану посреди отравленных небес. Ветер, что некогда нёс над равнинами этой планеты ароматы хвойных лесов и далёкого моря, теперь гнал к горизонту лохматые языки химической мглы, ядовитую пыль и пепел сгоревших городов. Мир дышал, как умирающий зверь, хрипло, прерывисто, с булькающим клёкотом, и каждый его выдох оседал на потрескавшейся земле слоем тускло светящегося праха.

Наверное, только тут, где осталось от силы несколько сотен тысяч гнолов во всём мире, и те забились в руины бывших городов, как лесные крысы во время пожара, в самые глубокие норы, можно было ощутить полноту той богопротивной тишины, что наступает после конца всего. Их некогда могучая раса, племя клыкастых пророков, чьи шаманы смотрели в потоки грядущего и читали будущее, как развёрнутый свиток. Теперь она жалась к остывающим машинам, к ржавым реакторам, к гнилой плесени подземных хранилищ, и в их жёлтых глазах больше не было ни ярости, ни надежды. Только голод. Только усталость. Только то тупое, животное упорство умирающего, что цепляется за жизнь не от любви к ней, а от страха перед тем, что ждёт за порогом.

При этом учитывая, что никого могущественнее меня тут нет, я действительно мог безраздельно править этим миром. Мог объявить себя его последним богом, его судьёй и палачом, и тут не нашлось бы силы, способной мне возразить. Жаль, что он был обречён. Ведь приговор, начертанный на его теле орбитальными ударами и грязной радиацией, не подлежал ни обжалованию, ни отмене. Даже несмотря на тот факт, что уровень их технологий был интересен. В пустоту полноценно они, конечно, не вышли, ограничившись станциями на орбите, теперь мёртвыми железными гробами, медленно вращающимися над трупом своего мира, но этот симбиоз пробуждённых с энергией пси и техногенным развитием выглядел как минимум стоящим внимания.

Любопытно было видеть, как два совершенно разных пути восхождения сплетаются в один чешуйчатый шнур: энергия пси и сталь машины, шёпот предков и гул реакторов. Я бродил по их брошенным лабораториям, по обугленным цехам, по залам, где стояли разрушенные кристаллические резонаторы размером с башню, и думал о том, что эти твари, а гнолы были именно тварями, по-другому я их в собственных мыслях называть не мог после того что видел своими глазами, в иное время и в ином мире могли бы стать достойными противниками. Не моими, конечно. Но Алатее, или, скажем, тем же ахортам, вполне.

Правда, это только Алатея сумела создать пси-эмиттеры, подавляющие активность нервных узлов у инсектоидов. У местных гнолов ничего подобного и в помине не было. Их шаманизм шёл иным путём, путём созерцательным, путём прорицателей, не воинов. Хотя их шаманизм, однозначно, был необычен. Свои пси-способности они применяли в основном для прощупывания потоков будущего, для чтения тех зыбких теней, что отбрасывает грядущее на ткань реальности. Вот только свои же предсказания о падении мира они предотвратить так и не смогли. Видели, но не остановили. И это была самая горькая ирония мира Артхола. Планета пророков пала именно потому, что пророчества оказались бессильны, ведь они не абсолютны и способы обойти их силу есть на просторах радуги миров.

Не зря же у моего шамана Азарума был навык Прозрения Акрама. Я хорошо помнил тот день, когда я впервые увидел, как из глазниц старого гнола струится этот мутно-золотой свет, как он шепчет себе под нос строки на языке, давно забытом всеми, кроме мёртвых, пробуждая ритуал предвидения будущего.

Хотя таких вот представителей расы гнолов с редкими навыками мне больше встретить не удалось, к сожалению, да и в целом набор навыков у гнолов был ну очень скудный. Словно сама раса перед смертью уже растеряла большую часть своего наследия, расплескала его по дороге к погибели. Всё же грызня между собой у них велась серьёзная, и никто и не думал об объединении перед лицом случившейся трагедии, конечно это произошло позже тотального разгрома их мира, уже спустя многие десятилетия. Хотя, учитывая недостаток пищи и условия отравленного умирающего мира, по-другому и сложиться их судьба не могла. Уже и очки Системы выживших не так интересовали, как и навыки с картами. Голодный гнол не думает о братстве. Голодный гнол думает о том, в чьей туше мяса побольше. Все же деградация, издевка со стороны победителей, которых гнолы уже и вспомнить не могли, происходила на протяжении целых поколений.

Ведь отыскав в руинах их архивы и с помощью памяти выживших гнолов из теперь уже моей стаи, моих подчинённых, мне удалось более детально изучить историю мира Артхол. Я просеивал их прошлое, и многое стало понятно. Не только по поводу их технологий и того, что из этого можно использовать для себя, но в принципе, понять их историю, их падение, их безумие, их отчаяние, ставшее последним оружием против собственной судьбы.

Ведь они уничтожили себя сами. Не сразу, но уничтожили. Не сразу, но варианты мира Сейлоста, Паккот или даже Тесэр были куда предпочтительнее на мой взгляд. Те хотя бы сопротивлялись до последнего вздоха, до последнего жреца, до последнего камня, упавшего с разрушенного алтаря их Богов. Местные же гнолы, потерпев поражение в войне Богов, решили, что для избежания окончательного захвата и геноцида своего населения они поступили, ну очень недальновидно. Я бы даже сказал глупо. Хотя, конечно, понимал почему произошло именно так.

Не сказать, что это глобально изменило ситуацию, всё же хроники могут быть превратны, а слово победителя всегда тяжелее слов побеждённого. Но подрыв грязных энергетических зарядов и распыление химикатов с орбиты, это не самое мудрое, что можно было придумать. Они отравили собственный дом, чтобы захватчики не получили его в чистом виде. Они выжгли свои поля, чтобы враг не пожал на них урожая. Они превратили колыбель своих детей в усыпальницу, и ради чего? Ради призрачной мести, которая никого не пощадила, кроме нескольких десятков миллионов истощённых, обречённых, проклятых.

Хотя своей цели они в каком-то смысле добились: последние десятки миллионов разбросанных по миру гнолов никто искать так и не стал, удовлетворившись основным кушем, разграбленными доменами Богов и растерзанным сердцем мира. Которое я видел своими глазами. Но бродить по отравленному миру в попытках довести жатву до самого конца, стало действительно не выгодно, и от этого захватчики отказались.

К тому же, не так уж и сложно было к мировому ядру спуститься с моими текущими возможностями. Ведь мне что твердь, что отравленные воды этого мира, всё едино. Я мог двигаться сквозь них беспрепятственно, просто концентрируя попеременно энергию первородного холода моего копья и эссенцию истинного света, рассекая каменную плоть планеты, словно нож рассекает мягкое масло, скользя сквозь миллиарды тонн породы со скоростью нескольких тысяч вёрст в час, к центру этого павшего мира. И там, в самой утробе мира Артхола, я увидел его сердце.

Ощущения, как я и сказал, были непередаваемые. Хотя мне и было понятно, что я радуюсь, словно бы крошкам, оставшимся на столе после праздничного банкета на сотни гостей. Богатый пир уже отгремел, гости разошлись, и блюда давно остыли, но на скатерти ещё блестели капли вина, и в трещинах меж досок поблёскивали забытые крупинки. Жалкая добыча для того, кто пришёл слишком поздно. Но даже так, зачерпнув то, что во время вторжения противник посчитал ничтожным объёмом, для меня сам этот факт был значим. Он позволял оценить скорее разницу в силе Богов и того же лорда Асхока, который замахнулся на этот статус.

И сейчас, соприкоснувшись с ядром пусть и умирающего мира, осознав тот уровень силы, что отсюда был украден, мне становилось понятно: Асхок мог иметь параметры и выше тысячи пунктов, преодолев и пятый божественный предел. Это знание охлаждало яростные порывы сильнее первородного холода моего копья. Это знание ставило на место мою гордыню. И несколько остужало мои захватнические планы, давая понять и соизмерить эту мощь. Мощь, перед которой я был всё ещё лишь незначительной фигурой на столь масштабной доске.