Криминалист 8 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 8

Три тонны.

Перепроверил 14 августа. Заявлено 13 800 фунтов. Сдано 7 250. Разница на шесть с половиной тысяч.

Так, теперь 9 сентября. Заявлено 12 600 фунтов. Сдано 6 880. Разница почти шесть тысяч.

Карандаш в моей руке остановился над бумагой. Я положил его на одеяло, встал и прошел к окну.

Там виднелся внутренний двор с бассейном, голубая вода, две пожилые дамы в купальниках сидели в пластиковых шезлонгах, читали журналы с пестрыми обложками. Мирная картина.

Снова вернулся и сел на кровать. Достал из портфеля папку «1972 — 1». Открыл на январе.

Очень скоро обнаружился тот же паттерн. В январе три «длинных» рейса. В каждом разница между заявленным и фактическим весом шесть тысяч фунтов плюс-минус двести.

Февраль два таких рейса. Тоже на шесть тысяч. В марте было три таких рейса. Та же разница.

Я переписывал теперь быстрее, не вглядываясь в обычные двухдневные рейсы, там все в пределах нормы. Проверял только длинные.

К пяти часам дня я добрался до октября семьдесят второго. К тому времени я выявил сорок восемь «длинных» рейсов за восемнадцать месяцев. В каждом недостача от пяти с половиной до шести с половиной тысяч фунтов.

Возьмем в среднем шесть тысяч фунтов за рейс. Сорок восемь рейсов, то есть двести восемьдесят восемь тысяч фунтов. Сто сорок четыре тонны рыбы, не дошедшей до рынка за полтора года.

Три тонны рыбы это полный кузов крупного холодильного фургона. Это отдельная партия товара, сравнимая с дневным оборотом небольшого ресторана. И это далеко не «недостача при усыхании».

Я положил карандаш и посмотрел на таблицу.

Кто-то забирал три тонны рыбы с «Санта-Клары» до того, как она доходила до Мариано Фрасы и его весов. Кто-то приезжал на причал Касаса в день возвращения «длинного» рейса.

После этого визита исчезали три тонны. Может быть, это была действительно рыба. Три тонны рыбы по семьдесят центов за фунт это четыре тысячи двести долларов наличными.

За сорок восемь таких удивительных исчезновений кто-то получил свыше двухсот тысяч долларов. Хорошая теневая бухгалтерия.

Или это была не рыба?

Я прикинул в уме. Три тонны это шесть тысяч фунтов. Допустим, из них, рыбы для прикрытия было скажем, только две тонны.

Тогда тонна это две тысячи фунтов чего-то еще. Или немного меньше. Даже просто двести фунтов героина в герметичной парусине под слоем колотого льда уже немало, пусть остальные тысяча восемьсот фунтов это тоже рыба, отгруженная мимо рынка теневому покупателю, чтобы фургон не выглядел пустым на на выезде из порта.

Двести фунтов героина по оптовой цене 1972 года стоит около четырех тысяч долларов за фунт чистого вещества. Восемьсот тысяч за рейс. Сорок восемь рейсов за полтора года. Тридцать восемь миллионов четыреста тысяч долларов оптом. На улице, в розницу еще больше, уже будет около сотни миллионов самый минимум.

Тут я прикинул еще раз, может, я преувеличиваю. Может, в каждом рейсе перевозят всего по двадцать фунтов героина.

Тогда они получают «всего» восемьдесят тысяч за рейс. Тоже неплохо. Три миллиона восемьсот сорок тысяч за восемнадцать месяцев. В розницу все двадцать миллионов.

В любом случае, цифры такого порядка, вполне могут заставить профессионалов распороть горло осведомителю и оставить на столе предупреждение со словом «Soplón».

Без эмоций. Вполне нормальная производственная процедура.

В дверь постучали.

— Открыто, — крикнул я.

Брэдшоу вошел с коричневыми бумажными пакетами в руках. От них пахло чесноком, луком и жареным мясом.

— «Эль Пуб», — сказал он. — Стейк-сэндвичи с луковыми кольцами, я взял сразу два. И еще кубинский кофе. Я понял по твоему голосу утром, что ты не выйдешь до самого вечера.

Он посмотрел на пол, на покрывало с разложенными журналами и таблицей, в которой которой три тонны рыбы за рейс испарились в неизвестном направлении.

— Ну как дела?

Я показал ему столбик из сорока восьми чисел.

— Три тонны рыбы пропадали иногда за рейс.

Брэдшоу долго смотрел на таблицу. Опустился в деревянное, скрипучее кресло у окна.

— Сорок восемь раз?

— За полтора года.

— Значит, каждые двенадцать-четырнадцать дней «Санта-Клара» возвращалась с грузом, три тонны которого не доходило до рынка.

— Или сначала шла на рынок, а потом возвращалась к причалу Касаса. По-разному. Мы не знаем трчно. Но три тонны пропадало всегда.

Брэдшоу достал из пакета сэндвич и развернул фольгу. Откусил и прожевал.

— И что же наш Мариано, ничего не заметил?

— Заметил, конечно. Он же подписывал бумаги. Заявленный улов в каждой накладной по тринадцать тысяч фунтов, фактически сданный семь тысяч. Разница в двух графах одной и той же бумаги. Он не мог не видеть.

— И не сказал тебе.

— Сказал, что не хочет ничего знать. Это его аргумент по жизни, в отношении всего, что странного происходит на рынке. Он работает там с пятьдесят шестого. Считает, что доживет до пенсии, только если будет смотреть в свою «Селектрик», а не в накладные.

Брэдшоу прожевал сэндвич и проглотил.

— Удобный человек. Для всех.

— Очень удобный. Для нас тоже, он отдал журналы без вопросов, подписал акт передачи и просил не приходить с результатами. Все по форме.

— А если кто-то спросит, куда делись журналы?

— Покажет акт передачи с моей подписью. И расскажет, что их забрало ФБР. То есть скажет чистую правду.

Брэдшоу кивнул.

— Логично.

Я взял из пакета свой сэндвич. Стейк, сыр и лук. Чеснока в нем тоже хватало, но я уже начал привыкать к вездесущему чесноку в этом города.

— Завтра, — сказал я с набитым ртом, — мне нужно знать, кто въезжал на причал Касаса во время этих сорока восьми рейсов. Журнал охраны на воротах.

— Они там записывают номера от руки в книгу. Книги хранятся пять лет, я узнавал.

— Это хорошо. Мы сопоставим даты и найдем общий номер.

— Завтра в шесть приедем к началу смены, как раз заступает охранник Луис, я с ним договорился еще вчера. — Брэдшоу прожевал. — Я предупредил его, что федеральный агент придет смотреть журнал. Луис сказал: «Понял.» У нас в Майами «понял», значит «я не задам лишних вопросов и сделаю, что велят, потому что мне нужна работа».

— Мне нравится такое «понял».

— В этом городе к нему быстро привыкаешь.

Он ушел, а еще долго проверял расчеты и лег спать за полночь. Утром проснулся рано и вместе с Брэдшоу опять поехал на рынок.

Журнал охраны на воротах оказался конторской книгой формата восемь с половиной на четырнадцать дюймов, в твердом черном переплете. Плотные страницы, в линейку, расчерченные от руки на пять столбцов: дата, время въезда, номер машины, кто за рулем и цель приезда.

Каждый столбец заполнен вручную, шариковой ручкой «Бик», синими чернилами, иногда красными, там, где закончилась синяя паста. Почерк у каждой смены свой. Наклон, твердость нажима и манера выводить тройки и семерки, все говорило о шести разных людях, дежуривших по очереди.

Луис, охранник пятидесяти двух лет дежуривший в утреннюю смену, в той же форменной рубашке «Порт Майами Секьюрити», залысинами на макушке и усталыми глазами, в которых застыли вопросы. Впустил нас в свою будку, площадью десять футов на восемь, с кондиционером на стене, маленьким телевизором «Зенит», ведром со льдом, термосом кофе, журналом на конторском столе и календарем «Будвайзер» с девушкой в красном бикини на пляже.

— Все журналы за восемнадцать месяцев, — сказал Брэдшоу. — Когда я говорю все, это значит все.

Луис открыл шкафчик под столом. Внутри лежала стопка таких же черных книг, шесть штук. Он достал три и положил на стол.

— Шесть месяцев в каждой, — сказал. — С июня семьдесят первого до сегодняшнего дня. Берите.

— А текущий месяц? — спросил я.

Луис похлопал по той, что лежала открытой перед ним. Дата сегодняшняя, последняя запись про наш с Брэдшоу въезд на «Додже Поларе» в шесть ноль две.

— Заберу вечером, после смены. Если разрешите.