Космос.Today II (СИ) - Капба Евгений Адгурович - Страница 45

— Давай-давай! — махнул рукой «эй, начальник».

Когда мы шли по коридору, какие-то девушки окликнули Смирнову:

— Каринка, это кто? Тот парамедик из видоса? Познакомишь?

— Фигу вам! — продемонстрировала кукиш журналистка. — Это мой внештатник!

— А мы думали — ухажер… — рассмеялись они.

Меня вдруг осенило: они все такие веселые, а у них коллега умер! И портрета нигде нет. Обычно в таких случая ставят портрет с траурной ленточкой, цветы кладут, лампаду зажигают… Странно!

— Нам нужно поговорить про Сомова, — сказал я.

— Поговорим, — пообещала Смирнова. — Идем ко мне в кабинет. У меня есть бутерброды, а кофе я принесу.

В кабинете у Карины оказалось довольно уютно. Письменный стол с терминалом, бежевые стены, пара мягких кресел, журнальный столик, стеллажи с бумагами и всякой мелочевкой типа фонарика, штатива, канцелярщины. На стенах — пара грамот-благодарностей и какие-то фотографии — наверное, семейные. Журналистка ушла за кофе, я развалился в кресле и никак не мог справиться с ощущением нереальности происходящего.

В чем нереальность? А очень просто!

Во-первых, я уже пару дней занимаюсь в основном тем, что сплю, ем, пью и разговариваю с людьми. Я отдыхаю! Да, отдых получается местами нервный и болезненный: я прошел через модификацию, помер Сомов, меня утащили в преторианские застенки… Но — никакой стрельбы, беготни, полоумных даяков, агрессивных роботов!

Во-вторых, вот этот весь кабинетик, с креслами, и вообще — верхние уровни, выше четырехсотого. Доступ сюда без провожатого открывался с четвертого уровня допуска, возможность постоянного проживания — с шестого. Для ветеранов, героев, высших офицеров, управленческой и научной элиты создавались практически тепличные условия. Для членов экипажа дредноута, который практически никогда не покидал «Ломоносов» также имелись свои привилегии — и это было очевидно правильным решением. Человеку нужно к чему-то стремиться, видеть перед носом морковку. И если со здоровьем все в порядке, если кушать уже не хочется, и не холодно, и не жарко, и девчонки (или парни) настоящие или виртуальные настроены вполне дружелюбно — остается стимуляция материальная. Жить в личной каюте на пятнадцать квадратов рядом с дендрарием — гораздо круче, чем в казарме на сорок человек рядом с пищеблоком. Введи уравниловку — и мотивация начнет падать со страшной силой…

Интересно, а центурионы и трибуны Первой когорты тоже жили здесь, среди мягких кресел, миленьких кофеен и цветочков с бабочками? Или по-большевистски делили тяготы и невзгоды с рядовыми легионерами?

Задумавшись, я пропустил момент, когда Карина зашла в кабинет с двумя кружками кофе.

— Гена вообще не пил кофе до командировки на Траппист-1, — сказала она, и я вздрогнул.

— Не пил кофе? Да ну нафиг! — я видел, как он хлестал энергетики литрами, а тут — «не пил кофе!»

— Точно. Не пил кофе, не бухал. Был спортсменом, трезвенником, почти героем, — тихо проговорила Смирнова. — Настоящим мужиком. А потом сломался.

— Настоящим мужиком? — я взял кофе у нее из рук.

— Он сразу у нефоров служил, в штурмовиках, пару лет. Но я тогда еще не завербовалась, не знала его таким. Говорят — воевал очень крепко. Уже потом перевелся в пресс-службу, начинал тоже внештатником, но больше снимал, монтировал, у него это лучше получалось, — она села на подлокотник моего кресла касаясь меня бедром. — Но воевать — продолжал.

— И рисовал, — сказал я и протянул журналистке тот самый рисунок Сомова, где изображалась она сама на фоне звездного неба.

— Блин! — Карина очевидно смутилась, но листок взяла и смотрела на свое изображение очень внимательно. — Это… Откуда?

— Наследство. С какого-то хрена Сомов завещал мне все свои личные вещи, даже носки. И вот это, целый чемодан рисунков. Твой я решил отдать тебе. Остальное… Посмотрим. Так что там случилось, на этом Трапписте-Один?

Девушка встала с кресла, подошла к своему столу и спрятала рисунок в ящик:

— Сама по себе звездная система там очень интересная. Три из семи планет — теоретически в обитаемой зоне, настоящая фантастика! Правда, на одной все-таки слишком жарко, а вот две — реально пригодны для жизни, и там действительно есть поселения рефаим. Но это сумасшедшие миры, совершенно невероятные… Один — пустынный, другой — океанический. И да, несколько лет назад Русский Легион освобождал Раномасину, а туранцы работали на Фоане, в каменистой пустыне.

— Туранцы — это турки что ли?

Я не первый раз слышал про Туранский Легион, но все время как-то мельком, как будто наших солдат он не особенно интересовал. Вот самураев, латинов или атлантов обсуждали охотно — это были признанные конкуренты, хорошие воины.

— Ну… Да, вроде как — да. Они накосячили там всерьез… Ну, и с гуманитарной миссией наши нефоры как раз туда летали, исправлять косяки. Вот там Гену как будто подменили, я видела, каким он отправлялся в командировку и каким — вернулся. Полчеловека! — припечатала Карина. — Понятия не имею, что с ним случилось на самом деле, но я не вывезла. Он ничем не делился, ничего не рассказывал, творил что хотел. И я его бросила. Что, скажешь, я — стерва? Сучка? Предательница? А я и до этого не любила Сомова, была с ним исключительно потому, что он этого хотел. И смогла сказать «нет» только после того, как он… Как с ним вот это произошло!

— Надо, наверное, как-то проводить его в последний путь, что ли? Как тут вообще это все происходит? — задумчиво проговорил я.

— Сомов был православным, так что — в крематории его должны отпеть, — она шмыгнула носом. — Сейчас тело в морге, кремация — часа через два. Тебе это точно нужно? Я не пойду.

— Он денег тебе оставил. То есть — бонусов, — глянул на Смирнову я. — Ты для него что-то значила.

— А я не просила! — вскинулась Карина. — Ладно, черт с тобой, сердобольный ты мой. Пойдем вместе.

Она встала, застегнула рубашку, взяла с собой тактическую сумочку через плечо и экшн камеру.

— Сделаю траурный материал, — сказал Карина. — Всем в последнее время на Сомова было пофиг, даже мне. Но не настолько, чтобы не писать некролог.

Журналист — это до смерти, похоже. Погиб коллега (товарищ? любовник?) — можно поснимать и написать что-нибудь. Неплохой инфоповод. Но я не осуждал ее — сам почти такой же.

Никакой экскурсии по редакции не получилось, Смирнова сунула голову в кабинет «эй, начальника», сообщила ему о том, что вместе со мной направляется в корабельный крематорий, получила в ответ невнятное мычание — и мы двинули к лифту. Шли молча, разговора никто не начинал: наши и без того довольно странные отношения после появлении новых вводных явно требовали переосмысления.

Я снова пялился на окружающую красоту, засматривался на огромные аквариумы с яркими рыбками, на изящные интерьеры, на красивых и ухоженных людей… «Лахта-центр» в Санкт-Петербурге или «Башня Федерации» в Москве — вот на что это было похоже! Наверняка имелись и другие небоскребы или ЖК бизнес-класса, которые еще сильнее походили на верхние палубы «Ломоносова», но я изнутри видел только эти два. Сравнить больше было не с чем.

— Нам на тридцатую палубу, — сказала Карина, когда мы вошли в лифтовую кабину.

Стоявшие в лифте мужчины и женщины покосились на нас, как на прокаженных. Ну да, да, нам предстояло спуститься из рая в ад: ниже сорокового уровня располагались помещения утилитарного назначения, туда редко забредали технические специалисты и операторы роботов-уборщиков. Там обитали разве что самые бестолковые из калонов и размещалось вечное пугало каждого легионера — штрафные центурии.

Я нажал на кнопку, и лифт помчался вниз, с редкими остановками, чтобы выпустить пассажиров. Мы проваливались ниже и ниже, люди выходили один за другим, пока, наконец, я и Карина не остались вдвоем на всю кабину.

— У тебя оружие с собой есть? — вдруг спросила Смирнова.

— Револьвер Сомова в рюкзаке, — ответил я.

— Ладно… — непонятно проговорила девушка.

Лифт дернулся, остановившись, двери открылись, на нас дохнуло сухим, жарким воздухом. Карина вдруг взяла меня за руку и глубоко вдохнула. Мы, не сговариваясь, одновременно, с правой ноги шагнули вперед — на тридцатую палубу. На стене, сразу напротив лифта, на уровне глаз значилось: «КРЕМАТОРИЙ — НАПРАВО. МОРГ — НАЛЕВО»