Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 48

Я сглотнула.

Рейнар отвернулся.

— А третий путь?

Асмера стала серьёзной.

— Ничего не делать. Ждать. Связь будет расти сама, особенно если опасность усилится. Самый глупый путь. Поэтому люди обычно выбирают именно его.

Марта буркнула:

— Люди вообще редко выбирают умное, если рядом есть привычное.

Мне захотелось спросить: а любовь здесь при чём?

Не спросила.

Слишком рано. Слишком страшно. Слишком много глаз в комнате.

Хотя после поцелуя под дождём это слово уже стояло где-то за дверью и нагло прислушивалось.

— Если я уеду, — сказала я медленно, — что будет с домом?

Рейнар ответил:

— Я удержу.

— Вы уже удерживали два года.

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Но я увидела.

— Я не хотела…

— Хотели, — сказал он. — И были правы.

Это было хуже любой ссоры.

Он не защищался.

— Рейнар…

— Нет. Вы правы. Я удерживал дом, как удерживают раненого зверя цепью. Он не умер. Но и не жил.

Асмера тихо сказала:

— Впервые за долгое время ты говоришь как хранитель, а не как палач самого себя.

Он не ответил.

Я посмотрела на метку.

— Мне нужно подумать.

— Да, — сказала Асмера.

Рейнар сразу повернулся.

— В восточном крыле ей нельзя оставаться.

— Можно подумать, там ей до этого было особенно можно, — сказала Марта.

— Комнаты у окна небезопасны.

— Все комнаты в этом доме небезопасны, если копнуть.

— Марта.

— Что? Правда.

— Ей нужны покои ближе к живому очагу.

Асмера кивнула.

— Старые покои хозяйки.

Рейнар стал каменным.

— Нет.

Я закрыла глаза.

— Только не снова.

— Южные покои закрыты.

— Потому что там умерла Элиана? — спросила я.

— Потому что я не хочу помещать вас в её комнаты.

— А я не хочу всю жизнь ходить вокруг закрытых дверей, чтобы никто не решил, что я претендую на воздух мёртвых.

Он молчал.

Асмера сказала:

— Южные покои не были комнатами Элианы по крови. Они комнаты хозяйки. До неё там жили другие женщины. До них — ещё. Мы не можем каждый раз замуровывать крыло, если в нём кто-то страдал.

— Эти комнаты горели, — сказал Рейнар.

— Их восстановили.

— Не полностью.

— Как и всё в этом доме.

Марта скрестила руки.

— Я скажу грубо.

— Удивительно, — пробормотал Орин от двери.

Она проигнорировала.

— Если миледи оставить в восточном крыле, дом будет тянуться к ней через холод и страх. Если перевести в южные покои, хотя бы очаг там старый, правильный. И кухня ближе.

— Вот решающий довод, — сказала я.

Марта кивнула.

— Конечно. Жена без еды — плохая хозяйка.

Рейнар смотрел в огонь.

Я вдруг устала.

Так, что даже злость сложилась внутри и легла рядом с болью. Устала от споров за каждый шаг. От того, что любую дверь нужно было отвоёвывать. От того, что его страхи были понятны — и всё равно душили.

— Рейнар, — сказала я тихо. — Я не Элиана. Не ваша мать. Не женщина, которую дом заберёт, пока вы стоите у двери. Но если вы будете видеть во мне только возможную потерю, вы сами меня потеряете. Просто иначе.

Он медленно поднял глаза.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает полено в камине.

— Я не хочу занимать её место, — продолжила я. — Но я не буду жить в углу, чтобы всем было удобнее помнить мёртвую без помех.

Рейнар молчал долго.

Потом сказал:

— Южные покои подготовят.

У Марты вырвался шумный выдох.

Асмера чуть улыбнулась.

Я же почему-то не почувствовала победы.

Только пустоту.

Потому что он согласился так, будто не открыл дверь, а отдал часть себя под нож.

В южные покои меня перевели к вечеру.

Не сразу. Сначала Марта заставила меня спать два часа под угрозой влить отвар через нос. Потом Сивка и Пинна собрали мои вещи в восточном крыле. Горошина явился лично проверить, не забыли ли “важные ложки”, хотя важных ложек у меня не было.

— Теперь будут, — заявил он и сунул в мой сундук треснувшую деревянную ложку.

— Это приданое?

— Защита.

— От чего?

— От плохого супа.

— Очень нужная вещь.

Он важно кивнул и исчез.

Южные покои находились в другой части замка.

Я поняла это ещё по пути: коридоры там были шире, теплее, светлее. Не радостные, нет. Грейнхольм вообще, кажется, считал радость излишеством. Но здесь стены не отступали от меня холодом. Половицы не скрипели предупреждающе. Зеленоватые лампы горели ровнее.

У двери стоял Рейнар.

Я не ожидала.

Он держал ключ.

Не старый оранжерейный, а большой, тёмный, с изумрудной вставкой в форме листа.

Сивка и Пинна тут же сделали вид, что их срочно заинтересовал узор ковра. Марта просто осталась стоять рядом, потому что Марта не делала вид ни для кого.

— Я хотел сам, — сказал Рейнар.

— Отдать ключ?

— Да.

Я протянула руку.

Он положил ключ мне на ладонь.

На миг наши пальцы соприкоснулись.

Метка на запястье вспыхнула.

Рейнар отдёрнул руку.

Вот так.

Едва заметно, но я почувствовала. И это маленькое движение оказалось больнее многих его резких слов.

Он боится касаться меня.

После того поцелуя.

После метки.

После того, как я стала не только женщиной, но и опасностью, связанной с его Сердцем.

Я сжала ключ.

— Благодарю.

— Лиара…

— Не надо.

Я сама не ожидала, как холодно прозвучит.

Он замолчал.

Я открыла дверь.

Южные покои встретили меня запахом свежих трав, старого дерева и слабым следом дыма, который никакое проветривание не могло убрать полностью.

Комнаты были прекрасны.

Не роскошью — хотя роскошь там тоже была: резная мебель, тяжёлые шторы цвета тёмного мёда, ковры, зеркала в потемневших рамах, столик у окна, широкий письменный стол, спальня с высоким изголовьем. Но главное — очаг.

Большой, каменный, старый. Вокруг него были вырезаны листья, драконьи крылья и женские руки, держащие чашу с огнём. В нём уже горело пламя.

Золотое.

Почти.

По краям всё равно тянулось тонкое изумрудное свечение.

— Его растопили час назад, — сказала Сивка, осторожно внося шкатулку. — Госпожа Марта сама смотрела дрова.

Марта фыркнула.

— Потому что иначе эти болваны сунули бы сырые и сказали, что так было.

Пинна поставила на стул стопку белья.

— Миледи, вам тут нравится?

Я оглядела комнату.

Понравиться было слишком простым словом.

Здесь жили женщины до меня. Не призраки. Женщины. Они писали письма у окна, грелись у огня, ругались со слугами, выбирали ткани, плакали в подушки, смеялись, болели, старели, рожали детей, теряли кого-то, прятали ключи в ящиках, забывали шпильки между половицами.

Здесь была жизнь.

И смерть тоже.

Но жизнь старше.

— Да, — сказала я. — Нравится.

Рейнар стоял у порога.

Не входил.

Я заметила.

— Вы не войдёте?

Он посмотрел на очаг.

— Позже.

— Почему не сейчас?

Марта быстро схватила Сивку и Пинну за локти.

— А мы пойдём. Потому что бельё само себя не разложит, но может подождать в коридоре.

— Госпожа Марта… — начала Сивка.

— Марш.

Через несколько секунд мы с Рейнаром остались вдвоём.

Ну, почти.

Горошина, разумеется, сопел где-то в сундуке, но я решила считать его частью мебели.

— Вы боитесь этих комнат, — сказала я.

— Да.

Честно.

Сразу.

Это снова выбило почву из-под злости.

— Из-за Элианы?

— Из-за того, что я слишком долго оставлял их закрытыми.

Он вошёл.

Медленно.

Каждый шаг давался ему тяжелее, чем путь через зелёный огонь. Он остановился у камина, посмотрел на резные женские руки в камне. Провёл пальцами по одному листу.

— Здесь жила моя мать, — сказал он. — До южной болезни. Здесь она смеялась. Помню плохо, но помню. Потом здесь жила Элиана. Она почти ничего не меняла. Сказала, что комнаты слишком наполнены прошлым.