"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 635

Глаза волка на родовом перстне сверкнули, сбрасывая с себя иллюзию, на миг залив помещение бордовым светом.

Я протянул ей руку. Не для поцелуя. А как равный равной. Как человек, пришедший забрать то, что ему обещали.

Она колебалась всего мгновение, глядя то на мою руку, то в мои глаза. И тогда в ее взгляде страх окончательно уступил место чему-то иному. Доверию. Решимости. И странной, только зарождающейся нежности. Она медленно подняла свою тонкую, изящную руку и вложила ее в мою.

Ее пальцы были холодными, но сильными.

— Я ждала вас, — тихо сказала она. — Я знала, что вы вернетесь.

В этот миг, держа ее руку в своей, глядя в ее очистившиеся от горя глаза, я понял, что все — и грязь политики, и кровь, и бесконечные маски — того стоило. Чтобы в конце пути найти вот этот маленький, хрупкий, но такой прочный островок настоящего. Своего собственного, личного, не императорского счастья.

Тишина в гостиной повисла густая, звенящая, словно после внезапного взрыва. Воздух стал плотным, его трудно было вдыхать. Пылинки, кружащиеся в узком луче света из высокого окна, замерли, казалось, в нерешительности. Я стоял, все еще держа тонкие, холодные пальцы Софии в своей руке, и чувствовал, как по ее запястью бегут частые, судорожные пульсации. Она не отнимала руки, но все ее существо было одним большим вопросом, воплем недоумения и потрясения.

Баронесса Нана первая нарушила оцепенение. Она не поднялась, а скорее съежилась в своем кресле, и ее старческие, покрытые паутиной морщин пальцы вцепились в дубовые подлокотники с такой силой, что костяшки побелели.

— Ин-линг, — просипела она, разрывая на слоги, как будто слово это было раскаленным железом и обжигало ей язык. — Император? Здесь? В нашем… в нашем доме?

Ее взгляд, помутневший от возраста и слез, метнулся ко мне, потом к Софии, к нашим сплетенным рукам, и снова ко мне. В ее глазах читался не просто испуг, а животный, панический ужас перед непостижимым. Для нее мир делился на простые категории — знатные и не очень, богатые и бедные, свои и чужие. Император Всероссийский находился где-то на недосягаемой вершине божественного пантеона, в мире дворцовых церемоний, золотых дворцов и решений, ломающих судьбы народов. Он не мог материализоваться в ее убогой гостиной в образе загорелого, скромно одетого мужчины с глазами волка и улыбкой давно погибшего купца.

Я медленно отпустил руку Софии, давая ей пространство, и повернулся к бабушке. Во мне не было гнева, лишь холодная, царственная снисходительность, которую я научился изображать за месяцы на троне.

— Ваше милость, — начал я, и мой голос, теперь лишенный прежней мягкости, вновь зазвучал как приказ. — То, что вы видите — не иллюзия. Да, я — Мстислав Инлинг. И да, я здесь. И я пришел не как император, требующий дани или покорности. Я пришел как человек, давший слово. Слово, которое для меня дороже любых титулов.

Я позволил своему взгляду скользнуть по обшарпанным стенам, по потертому бархату мебели, по лицу Наны, на котором бедность оставила куда более глубокие следы, чем время. И в нем явственно читалось: «Я знаю о ваших затруднениях. И о тех, кто этими затруднениями пользуется».

София, наконец, обрела дар речи. Она сделала шаг ко мне, и в ее темных, как спелые сливы, глазах плескалась буря из эмоций.

— Но… Артемий… Я видела… Они вас…

Девушка не могла договорить, ее губы задрожали, и в них проступила та самая детская беспомощность, что тронула меня тогда, в поезде.

— Они убили маску, — сказал я тише, обращаясь к старой баронессе, но глядя на Софию. — Они убили купца Сидорова. Но под ней был я. И я выжил. Я всегда выживаю.

В этих словах не было бахвальства, лишь простая, безрадостная констатация факта моей ужасной, волчьей жизни.

Я видел, как она вглядывается в мое лицо, ища знакомые черты. И находила их не в чертах, а в выражении. В складке у губ, в прищуре глаз, в том, как я держал голову. Ее ум отказывался верить, но ее душа, ее интуиция — та самая, что заставила ее ждать против всякой надежды — уже все поняла.

— Зачем? — выдохнула она. — Зачем вам, государь, было притворяться… таким? Рисковать жизнью?

— Потому что трон — это тоже маска, — ответил я, и в моем голосе впервые прозвучала усталость, настоящая, глубинная, от которой нет спасения. — Иногда, чтобы сохранить власть, нужно спуститься с него и запачкать руки в грязи реального мира. А иногда… иногда нужно просто побыть человеком, а не символом.

Я посмотрел на нее, и в этот миг между нами снова протянулась невидимая нить, та самая, что возникла в душном купе.

— И в тот день, в поезде, я был просто человеком, который пообещал помочь девушке, попавшей в беду.

Внезапно снаружи, со стороны двора, раздались грубые, наглые голоса и громкий стук в ворота, от которого ссохшаяся древесина затрещала. В воздухе, словно запах грома перед бурей, повисла знакомая, омерзительная аура наглости, подкрепленной силой.

София вздрогнула и инстинктивно шагнула ко мне, ища защиты. Нана вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Они… — прошептала София. — Левашовы. Они сказали, что придут за ответом сегодня.

Во мне что-то щелкнуло. Холодная, отточенная ярость, та самая, что я обрушил на султанский дворец, проснулась и требовала выхода. Усталость как рукой сняло. Тело вновь стало собранным, готовым к действию, как тугой лук.

— Идеально, — проговорил я, и мои губы растянулись в улыбке, в которой не было ни капли тепла. — Сэкономили мне время.

Я не пошел к двери, а остался стоять посреди комнаты, спиной к камину, в позе хозяина, ожидающего непрошеных гостей. Я видел, как София смотрела на меня, и в ее глазах читался страх, но не за себя, а, как мне показалось, за меня. Эта мысль странным образом согрела что-то внутри.

В дом ворвался сквозняк, пахнущий потом, дорогим табаком и наглостью. В арочном проеме возникли две фигуры, чуть позади маячила их охрана.

Впереди — граф Левашов, мужчина лет пятидесяти, с лицом заправского борца, обрюзгшим от чревоугодия и самодовольства. Он был одет в дорогой, но безвкусный кафтан, с огромным перстнем на толстом пальце. За ним — его сын, Владимир, тот самый «ущербный» жених. Худой, с вялой осанкой и маленькими, бегающими глазками, в которых читалась смесь страха и спеси.

— Ну что, мои хорошие, — прогремел Левашов-старший, не замечая меня в полумраке, — надумали? Или еще…

Его взгляд упал на меня, и слова застряли у него в глотке. Он нахмурился, пытаясь понять, кто этот незнакомец, осмелившийся стоять здесь с таким видом. Его сын нервно поправил воротник.

— А это еще кто? — фыркнул Левашов, обращаясь к Нане. — Новый поклонник? Слишком поздно, баронесса. Дело решенное.

Я не дал ей ответить. Сделал один шаг вперед, из тени в полосу света. Всего один шаг. Но сделал его так, как делал на аудиенциях, когда нужно было приковать к себе внимание всего зала.

— Дело, граф, действительно решенное, — сказал я тихо, но мой голос заполнил собой все пространство, вытеснив его грубый рык. — Но не в вашу пользу.

Левашов опешил на секунду, но его наглость быстро взяла верх.

— А ты кто такой, чтобы так со мной разговаривать? — он окинул меня презрительным взглядом с ног до головы. — Убирайся, пока цел. Не видишь, у нас семейный разговор. Эй, те, что у дверей! Выведите его отсюда, да плетей с десяток всыпьте, чтоб надолго запомнил, как переходить дорогу графу Левашову!

Владимир за его спиной неуверенно хихикнул.

Я улыбнулся. Той самой улыбкой, что видела София, но теперь в ней была не купеческая хитринка, а холодная сталь императорской власти.

— Мой разговор с баронессой и ее внучкой — тоже семейный, — ответил я. — Более того, личный. А вы мне мешаете.

Левашов покраснел от злости.

— Да я тебя… — он сделал угрожающий шаг ко мне, но тут его сын, чье лицо внезапно вытянулось и побелело, схватил отца за рукав.

— Отец… — прошептал он, и в его голосе был такой ужас, что Левашов обернулся. — Отец, остановись… Посмотри на него…