"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 636

Владимир Левашов, в отличие от своего тупого родителя, бывал при дворе в Новгороде. Он видел меня. Возможно, лишь мельком, на каком-нибудь параде или приеме, но видел. И сейчас, в полумраке бедной гостиной, его память, подстегиваемая страхом, наконец, сработала…

Глава 17

Глава 17

Левашов-старший вгляделся в меня пристальнее. Но теперь он увидел не одежду, а осанку. Не лицо, а взгляд. Взгляд хозяина. Его собственное наглое лицо начало медленно менять выражение. Уверенность сменилась недоумением, потом растущим, леденящим душу узнаванием. Он отшатнулся, будто увидел призрак.

— Ваше… Ваше Императорское Величество… — выдохнул он, и его голос стал тонким, визгливым.

Левашов рухнул на колени, дергая за рукав ошеломленного сына, который с секундным запозданием последовал его примеру, ударив коленями о каменный пол.

В комнате снова воцарилась тишина, но теперь иного свойства. Тишина благоговейного, панического ужаса.

Я молча смотрел на них, на этих двух ничтожеств, распластавшихся передо мной. Все мое нутро презирало их. Они были частью презираемой мной системы, тем сором, что всплывает наверх при любом дворе, паразитами, пьющими соки из тех, кто слабее.

— Встаньте, — сказал я с ледяным спокойствием. — Вы пачкаете пол.

Они поднялись, не смея поднять на меня глаз. Левашов-старший дрожал мелкой дрожью.

— В-ваше Величество… Мы… Мы не знали… Мы не могли предположить…

— Очевидно, — перебил я его. — Иначе вы бы не посмели даже близко подойти к этому дому. Ваше дело с баронессой Ткеладзе — закрыто. Ваши долговые расписки — аннулированы. Ваши притязания на руку ее внучки — забыты, как дурной сон. Ясно? Тогда я прощу то, что вы меня оскорбили. Или вы можете встать в позу, начать кричать о своих правах — и тогда будем решать наш конфликт на ближайшей магической арене или в подвалах Приказа Тайных Дел. Что вы выбираете?

Мой тон не оставлял места для дискуссий. Это был не вопрос, а приговор.

— Ясно, Ваше Величество! Совершенно ясно! — закивал Левашов, готовый провалиться сквозь землю. — Мы… Мы сразу уходим… и больше никогда…

— Правильный выбор, — я медленно прошелся перед ними, и они замирали при каждом моем шаге. — И еще одно. Если я услышу, что вы или кто-либо из ваших людей причинили баронессе или ее внучке малейшее беспокойство, если по городу поползет хоть один слух о сегодняшнем визите, о том, что вы видели тут меня… Вы познакомитесь с каторжными рудниками Нерчинска поближе. Ваш сын — тоже. Я понятно объясняю?

Их лица стали землисто-серыми. Они поняли. Поняли прекрасно.

— Теперь исчезните. И забудьте дорогу сюда.

Они бросились к выходу, спотыкаясь и толкая друг друга, словно за ними гнался сам дьявол. Скрип двери, и они пропали, оставив после себя лишь запах страха и унижения.

Я обернулся. Баронесса Нана смотрела на меня с таким благоговением, будто я был самим Основателем рода, сошедшим с небес. София же стояла, прислонившись к косяку двери, и смотрела на меня иными глазами. В них не было ни страха, ни подобострастия. Было понимание. Понимание той цены, которую я только что заплатил, обнажив перед ней свою истинную суть. Цены власти, страшной и безжалостной.

— Простите, — тихо сказал я ей. — Иногда иначе нельзя.

Она медленно покачала головой.

— Вам не за что извиняться. Вы… вы сдержали слово. Вы освободили меня.

В ее голосе была не только благодарность. Было осознание. Осознание того, что мир куда сложнее и страшнее, чем она думала. Но и то, что в нем есть силы, способные противостоять этому ужасу. И одна из этих сил сейчас стояла перед ней.

Я подошел к окну. Улица была пуста. Стервятники улетели. Ветер, уже не северный, а теплый, кавказский, шелестел листьями старого платана во дворе. Он приносил запах горных трав, нагретой солнцем черепицы и… свободы.

Я чувствовал ее взгляд на своей спине. Чувствовал, как бьется ее сердце. И понимал, что моя миссия здесь не закончена. Она только началась.

Убийца выполнил свою грязную работу. Император разобрался с назойливыми просителями. Но что теперь скажет ей Мстислав? Не император. Не волхв. Просто мужчина, который нашел в хрупкой грузинской дворянке то, чего не было во всех дворцах и на всех полях сражений — отголосок своей наивности, веры в людей, потерянной совсем недавно.

Я обернулся к ней. И в этот раз улыбка, что тронула мои губы, была настоящей. Уставшей, печальной, но настоящей.

— Ну что, София, — сказал я. — Теперь, когда стервятники разлетелись, давай, наконец, поговорим. О тебе. О твоей судьбе. О том, чего хочешь ты. А не они.

Мгновения тишины, наступившей после бегства Левашовых, были густыми и сладкими, как мед. Они разлились по залу, залечивая собой следы грубого вторжения и страха. И в этой тишине вдруг послышался отчаянный, сдавленный шепот баронессы Наны:

— Ваше Императорское Величество… Мы… мы… простите нас!

Я обернулся. Старуха стояла, прижимая дрожащие руки к груди, и ее лицо выражало такую панику, будто она случайно приютила у себя в доме чудовище, а не императора. Ее мир, только что перевернутый моим явлением, теперь рушился под грузом придворного этикета, который, как я понимал, был для нее такой же абстракцией, как законы небесной механики.

— Мы встречаем вас в таком убожестве! Без хлеба-соли! Без достойной трапезы! София, дитя мое, да мы в простых платьях и выглядим неподобающе!!!

Она устремилась к Софии и, схватив ее за руку, потащила прочь, в глубину дома, бормоча что-то о «нашем самом лучшем, что осталось» и про «хоть сережки, те самые, фамильные». София на мгновение встретилась со мной взглядом, и в ее глазах я прочел извинение, смешанное с легкой растерянностью от бабушкиной суеты. Она позволила увести себя, бросив на прощание короткий, почти неуловимый взгляд, в котором читалось: «Я скоро вернусь».

И началась возня. Из каких-то потаенных углов, из-за потертых портьер появились двое слуг — древний, седой, как лунь, мужчина с лицом, будто вырезанным из горного камня, и молодая, испуганная девушка-грузинка с огромными, как у серны, глазами. Видимо, те самые, что не бросили семью в беде.

Баронесса, уже из другого помещения, выкрикивала им отрывистые, взволнованные приказания на их родном языке. Слышалось позвякивание посуды, скрип отодвигаемого стола.

Я остался один в гостиной. И позволил себе то, что редко позволял — расслабиться. Уголки моих губ дрогнули в легкой, почти незаметной усмешке. Эта суета, этот панический ужас перед несоответствием «приличиям» — все это было так далеко от кровавых интриг Стамбула, от давящего груза короны, от вечного ощущения, что за тобой наблюдают тысячи глаз. Здесь это было… по-домашнему. Живо. Настоящее.

Я прошелся по комнате, позволив взгляду скользнуть по потертому бархату кресел, по потускневшим портретам предков на стенах — гордых мужчин в чохах и женщин в изящных головных уборах. Здесь пахло историей. Не великой, имперской, а частной, семейной. Историей упадка, достоинства и тихой грусти. И на фоне этого всего мое появление ссокрушительной, абсолютной властью было подобно падению метеорита в огород к мирным крестьянам.

Подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и прислонился лбом к прохладному стеклу, оглядывая все, что видел. Поместье Ткеладзе. Оно не просто обеднело. Оно уснуло. Уснуло каменным сном, вцепившись в крутой склон над Алазанской долиной, словно последний орёл, чьи когти окостенели в момент смерти. Сюда вела старая дорога, прорезанная дождём и овцами, извивающаяся меж корней вековых дубов, ставших серыми и корявыми от времени и ветров.

Главный дом, некогда белоснежный, как ледник Казбека, теперь носил на себе шрамы прожитых столетий. Штукатурка осыпалась, обнажив грубый, тёплый камень таушети. Резные деревянные галереи-арбази скривлены, их некогда витиеватые орнаменты, похожие на застывшие виноградные лозы, сломаны и почернели от влаги. Стекла в высоких стрельчатых окнах мутны, некоторые забиты фанерой, и сквозь одно из разбитых окон дикий плющ запустил свои зелёные щупальца внутрь, как бы заявляя о своих правах.