Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 171

В эти годы госпожу Буссардель уже стали называть бабушкой. Она сперва женила своего старшего сына на дочери Оскара-нотариуса, а в 1901 году женила младшего на дочери Ноэми; двумя этими брачными союзами она привила свои отпрыски к стволу главного дерева. В 1902 году, несмотря на то, что Луиза детей не имела, а Эмма засиделась в девицах, у госпожи Буссардель уже было четверо внучат.

Однако никому и в голову не приходило называть Буссарделя дедушкой. Он постарел, но, даже когда ему перевалило за шестьдесят, желанной перемены в нем жена не обнаруживала. Напротив. С годами его чувственность не только не приутихла, но обострилась и привычный разврат превращался у него в манию; уже проскальзывало что-то безумное в его похотливых разговорах "о дамочках", которые он вел с холостяками в своем клубе, где его звали теперь "старый греховодник".

С тех пор как в доме опять жила Аглая, он привык пользоваться ее услугами и по нескольку вечеров в неделю проводил дома; так длилось много лет; но ведь и Аглая старела. Когда Викторену стукнуло шестьдесят, ей было сорок пять. Уже давно Аглая, этот дворецкий в юбке, нанимала в дом разбитных горничных и веселых молодых швеек, работавших поденно; она управляла этим мирком с властной уверенностью, неизменным самообладанием и тактом, что говорило о ее глубоком чувстве собственного достоинства и долгом общении с Буссарделями.

Если в доме никогда не случалось непристойных скандалов, то это прежде всего происходило благодаря ее осторожности, а также благодаря безмятежному спокойствию, не покидавшему ее хозяйку; но надо сказать, что остальные обитатели особняка были приучены ничего лишнего не видеть. Даже дети и племянники Буссарделя научились не удивляться, встречая его в неподходящие часы в таких уголках дома, где ему совершенно нечего было делать. Никто не замечал улыбочек и подмигиваний хозяина дома новой горничной, его очередной фаворитке. Иногда им овладевал такой пыл, что он при всех вел себя безобразно: мимоходом щипал, например, за мягкое место горничную, прислуживавшую за столом на субботнем обеде. Та взвизгивала, но никто из сотрапезников как будто и не слышал этого, ни разу холодное молчание не прерывало застольную беседу; семья уже не обращала внимания на эти старческие непристойности, так же как воспитанные люди не обращают внимания

Удовольствия, которые пресыщенный сластолюбец с легкостью находил под своей кровлей, не мешали ему искать себе менее будничных развлечений, и время от времени это приводило его к неприятностям, долетавшим и до авеню Ван-Дейка. Тогда госпожа Буссардель действовала через подручных, без ведома семьи и даже самого виновника. Чаще всего она прибегала к услугам опытного человека - отставного чиновника полиции, ловко умевшего утихомирить деньгами какую-нибудь крикливую красотку шантажистку или припугнуть ее тюрьмой Сен-Лазар. Попадались среди них девицы, объявлявшие себя беременными от Буссарделя или совращенными (прошли те времена, когда девицы являлись с жалобами на утрату честного имени); одна обвинила Буссарделя в том, что он заразил ее дурной болезнью; к несчастью, это казалось настолько правдоподобным, что Амори по настоянию госпожи Буссардель повел своего брата к врачу-специалисту. Викторен от этого только выиграл: он полечился как следует, прежде у него никогда не хватало ни терпения, ни желания довести до конца основательный курс лечения.

Раз двадцать в течение его жизни он на глазах семьи вдруг менял режим питания, пил какие-то незнакомые микстуры, садясь за стол, глотал пилюли, которые его жена спешила пересыпать из флакона с этикеткой в серебряную бонбоньерку. Подорванное здоровье не восстанавливалось, но и не ухудшалось. Буссардель, столько раз заболевавший от злоупотребления удовольствиями, после шестидесяти пяти лет болел только от злоупотребления возбуждающими средствами.

Госпожа Буссардель с удивлением видела, что годы идут один за другим, не задевая ее мужа заметным образом, он выдерживал все что угодно; в жилах его текла испорченная кровь, но тело оставалось крепким; ошибкой было бы предполагать, что он уже износился от излишеств.

Сама же Амели клонилась к упадку. После осени жизни настала зима, годы шли и для нее тоже; она видела, что стареет, и нередко с тоской думала о том состязании на выносливость, которое вела со своим мужем. А что, если она умрет раньше его? Ей становилось страшно при этой мысли, она бежала на прием

- Все органы у вас как у молодой женщины, при таком сложении вы доживете до ста лет.

Она заставляла доктора повторить эти ободряющие слова и возвращалась домой немного успокоенная, гордясь своим здоровьем, столь драгоценным для всех. Теперь она принялась усердно заботиться о себе - это она-то, которая никогда не холила себя. "Ведь осталось потерпеть лишь несколько лет", думала она. Она вовсе не желала смерти грешнику, она мечтала лишь о том, чтобы он обессилел. Не мог же Буссардель; до восьмидесяти лет оставаться здоровяком.

Множилось число ее внуков, в них она видела продолжателей рода Буссарделей, живой залог того, что кровь, имя и дух рода не ослабеют, надежно сохранятся до самой ее смерти и после нее. В марте 1914 года у ее сына Фердинанда и Мари, дочери Ноэми, родилась дочь Агнесса. Через сутки после родов бабушка сама поднесла младенца своей снохе, приходившейся ей также племянницей, и приложила его к материнской груди:

- Ты дала жизнь этой крошке, дочь моя, выкорми же ее сама, своей грудью, и постарайся, чтобы она достойно носила имя Буссардель.

Тут же была и вторая бабушка - Ноэми. После обеда собрались кое-кто из родных. Все сидели, в соседней комнате, оставив дверь спальни открытой, и вполголоса, чтобы не беспокоить роженицу, говорили о том, о сем... Довольно естественным было при подобных обстоятельствах обратиться к прошлому семьи, в разговоре вспоминали об умерших: о Теодорине, Буссардель, о Жюли Миньон, о Буссарделе-старшем - о том самом, который жил на улице Сент-Круа; никто из присутствующих его не знал, но госпожа Буссардель, не такая молчаливая, как обычно, сказала, что слышала о нем много хорошего от своего свекра.