Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 170

Госпожа Буссардель всегда и словом и собственным примером проповедовала, что никакие причины, никакие обиды не позволяют разрывать или хотя бы ослаблять родственные связи. "В нашем кругу, - говорила она, - ссоры между родственниками недопустимы. Это простительно только мелкоте". Она, разумеется, полагала, что в больших семействах, так же как и в отдельных людях, есть и хорошее и плохое, и плохое иной раз даже придает им больше силы.

Она начала толстеть в том же возрасте, как и ее покойная свекровь, но не обладала тем внутренним изяществом, которое спасало Теодорину Буссардель, даже когда та стала очень тучной. Шелковистый пушок, украшавший личико юной Амели Клапье, превратился на лице пожилой госпожи Буссардель в некрасивую, жесткую и весьма густую растительность, удивительную даже в эти времена, когда у женщин буржуазной среды употребление средств для уничтожения волос считалось чем-то непристойным, подобно некоторым обычаям Востока. А затем пришла седина, нижняя губа отвисла, спина ссутулилась. Словом, Амели, которая в конце концов действительно стала походить на королеву Викторию, не обещала быть такой же благообразной старухой, как ее идеал.

Теперь она говорила все меньше, молча слушала людей, поднимая брови, принимала величественный вид и по утрам больше не выходила из своих комнат. Хозяйством она управляла, сидя в глубоком и широком удобном кресле, обитом светло-коричневым бархатом, с гипюровым подголовником; теперь это кресло, как трон, торжественно стояло в бывшем будуаре с лепными изображениями музыкальных инструментов. Госпожа Буссардель все видела и слышала через Аглаю, возведенную в сан компаньонки. Сама Амели никогда не бывала теперь в комнатах третьего этажа, в северном крыле особняка, и уж тем более на половине мужа. В зимний сад она не заглядывала, и там все приходило в запустение.

Но дом свой госпожа Буссардель любила по-прежнему. Возвращаясь в коляске после объезда знакомых с визитами, она поднимала глаза, когда кучер, остановившись на авеню Ван-Дейка, хлопал бичом, требуя, чтобы ему отворили ворота, и после краткой отлучки она смотрела на особняк с таким же радостным чувством, с каким лоцман смотрит на берег, возвращаясь в свою гавань. Необычайно приветливыми, уютными казались ей эти пышно разукрашенные стены, это крыльцо, развернувшееся веером, и высокий навес над ним. Ведь это был дом Буссарделей, он жил своей особой жизнью, такой богатый, могущественный, у него были свои законы, свое назначение в мире; самое местоположение дома влекло за собою определенные нравы его обитателей, сцепление действий, неизбежных, взаимозависимых, повторяющихся и развивающихся в строгой последовательности. Обои, дверь, ключ становились в нем вещественными орудиями судьбы, как будто и в самом деле события в домах человеческих воспроизводятся так же, как повторяются характеры в семьях.

В пятьдесят пять лет, когда настал для госпожи Буссардель критический возраст, врачи рекомендовали ей прогулки пешком. Она не любила Булонский лес и предпочитала прохаживаться по соседним улицам; она шла медленной ровной поступью, опираясь на руку Аглаи, или же одна, в сопровождении одноконной кареты, следовавшей за нею по мостовой на некотором расстоянии у края тротуара. Знакомые, встречаясь с величественной госпожой Буссардель, видя, как она углублена в свои мысли, полагали, что ей, вероятно, не хочется, чтобы ее узнавали, и, почтительно отворачиваясь, смотрели в другую сторону. Иногда она устремляла благосклонный взгляд на попадавшиеся ей по пути владения Буссарделей - особняк или доходный дом. Никто лучше ее не знал долины Монсо; если при ней говорили о каком-нибудь квартале, о перекрестке, о номере таком-то на площади Малерб или на бульваре Курсель, она неподражаемым образом наклоняла голову, прижимая к шее двойной подбородок, и произносила:

- Это наше.

Во всей долине Монсо она видела только свое семейство, а во всей столице - только долину Монсо. Лишь на склоне жизни она почувствовала любовь к Парижу. Но любила она Париж не так, как почитатели старины, которые во имя искусства и археологии высмеивали дело рук Жоржа Османа. Госпожа Буссардель даже и не знала старого Парижа - "нижних кварталов", как она говорила, попадала в них только по делам благотворительности, когда навещала изредка "своих бедных", и, проезжая в карете, не глядела по сторонам. Как-то раз в весенний день, отправившись на улицу Франк-Буржуа к бронзировщику, которого хотела пригласить для отделки апартаментов, предназначенных для ее дочери Луизы, выходившей замуж, она вдруг удивленно ахнула: коляска выехала на квадратную площадь, обсаженную деревьями и замкнутую со всех сторон домами в стиле Людовика XIII, совершенно одинаковыми, украшенными внизу сквозными аркадами.

- Где это мы? - спросила она.

- На Вогезской площади, - ответил кучер.

- Вот она какая!..

- Может, желаете вокруг площади объехать?

Госпожа Буссардель удобнее откинулась на спинку сиденья.

- Да нет. Некогда. Езжайте напрямик.

Ее восхищало совсем другое: широкие прямые улицы с просторными тротуарами, ряды частных особняков или новых зданий без магазинов. Она чувствовала некое гармоническое согласие между своей душой и той частью Парижа, которая была построена таким образом; она находила, что в долине Монсо есть свой особый характер, своя индивидуальность.

В эту пору жизни она долгие месяцы страдала бессонницей. Тишина, царившая в парке и вокруг дома, доносила до ее спальни ночные шумы колыбельную песнь Парижа, убаюкивающую тоскующие души. Время от времени, нарушая покой улиц, раздавался топот конских копыт. Цокали по мостовой подковы, шуршали резиновые шины колес. "Если лошадь остановится на углу улицы Альфреда де Виньи, - говорила себе госпожа Буссардель, которую никогда не оставляло беспокойство за мужа, - значит, это он возвращается". Слух у нее обострялся в эти часы одиночества. Лошадь все ближе подъезжала рысцой, заворачивала за угол - топот звучал глуше, а когда выезжала на проспект, он слышался громче, затем, удаляясь, еще мгновение доносился издали, подобный неровной пульсации крови в жилах исполина, которому снятся страшные сны.