Семья Буссардель - Эриа Филипп - Страница 169

Ближайшей ее задачей было утихомирить мужа, но эта цель была еще недосягаема. Амели не раз слышала, что у мужчин, так же как у женщин, есть критический возраст, и по своему неведению в вопросах пола надеялась, что, когда для Викторена настанет эта пора, он поневоле вынужден будет отказаться от любовных утех, так же как в ее кругу все жены на ее глазах, дойдя до переломного момента, уже переставали быть женщинами. А ведь ее муж, человек, который после смерти отца, можно сказать, потерял свое имя и назывался просто Буссардель, уже дожил до сорока девяти лет. Потерпеть еще лет пять, думалось ей, ну самое большее десять лет, учитывая его крепкое сложение и здоровье, - и распутству придет конец, не надо будет беспокоиться. И теперь все ее помыслы были устремлены к этому сроку, который с каждым годом все приближался; с этой задней мыслью она теперь ежегодно праздновала и день рождения мужа.

С этой стороны никакого вмешательства от нее не требовалось, и она отдавала всю свою энергию заботам об остальных членах семьи. Ей казалось, что она подобна вознице, который правит упряжкой из многих коней, сидя одиноко на высоких козлах, и крепко держит в руках длинные вожжи. Рядом с ней теперь никого не было - старшее поколение Буссарделей уже ушло из жизни. Умерла тетушка Жюли Миньон, умерла и вдова Луи-нотариуса, никогда не игравшая большой роли в семье. Умерли и собственные родители Амели, и с их смертью оборвались слабые нити, еще связывавшие ее с далекими годами ее девичьей жизни; после их смерти она поддерживала отношения с братом и Лионеттой только по поводу раздела наследства от отца и матери; она потребовала для себя доходов от экспорта гуано и земельные участки, некогда по дешевке купленные госпожой Клапье, - супруга Викторена переняла от Буссарделей любовное, суеверное отношение к земельной собственности.

Мало-помалу она достигла своего рода эйфории - грустного, но прочного мира душевного, порожденного тем, что она наконец нашла свое место в жизни, и сознанием того, что это совершилось. Она была создана для семьи и материнских обязанностей, как иные мужчины созданы для армии и командования; ей давали удовлетворение даже ее жертвы и горести. Она потеряла младшую дочку Берту, умершую от дифтерита в тот самый год, когда уже нашли способ лечения этой болезни с помощью антидифтерийной сыворотки, но в своей утрате увидела перст судьбы, сравнительно скромный выкуп, который должна была заплатить за свои удачи в качестве главы семьи; она не забывала, что трудности придают им больше цены; она стала теперь одной из тех прекрасных, сильных натур, которые благодаря своей жизненности и разумному взгляду на свою участь не впадают в пессимизм и среди самых тяжких испытаний заставляют себя открыть глаза, вглядеться в реальную жизнь и думают: "Мне еще повезло". Она искала себе опоры в здравом смысле, как другие ищут ее в религии.

Мать, рожавшая и кормившая детей, она была страстно привязана к своей семье. Она с гордостью смотрела на своих взрослых сыновей и дочерей, от которых тоже могли уже рождаться дети, ибо Теодор женился в 1893 году, а Луиза вышла замуж в 1895 году. Окидывая взглядом большой клан родственников, племянников и племянниц, собиравшихся вокруг нее, подчинявшихся ее власти, она думала: как много понадобилось случайностей и благоприятных обстоятельств, жизней, возникших из небытия, спасенных или оборвавшихся в определенную минуту, для того чтобы создалась вот эта внушительная пирамида. И она вспоминала всех тех, кого по очереди называли: Буссардель младший, Буссардель старший и просто Буссардель.

Но, кроме нее, другой госпожи Буссардель не было, и она гордилась этим. О ее невестках, о ее кузинах говорили: жена Эдгара, жена Амори, жена Оскара, жена Луи-нотариуса, а что касается ее свекрови, урожденной Бизью, та, можно сказать, до самой своей смерти оставалась для всей родни Теодориной Бизью. Меж тем Амели больше, чем все остальные женщины, носившие фамилию Буссардель, прониклась духом клана, подобно тем образцовым иностранным принцессам, которые, выйдя замуж в соседнее королевство и переехав через границу или через пролив, расстаются с прежним своим душевным миром, связав судьбу не только с принцем, но и с новой своей родиной.

Право, Амели Клапье вышла замуж не за Викторена; в конечном счете он довольно мало значил в ее жизни; она сочеталась браком с семейством Буссардель; в нем любой из мужчин больше подходил бы ей, чем Викторен, это грубое и похотливое животное; она всех Буссарделей взяла в супруги, она связала себя с их женами, с их родственниками, с их друзьями, с их детьми; и если многое от них передалось ей, она хорошо знала, что и сама внесла в их семью новый дух, проявившийся не только в домашних реформах или во вскармливании и воспитании детей: именно с ее появлением, именно благодаря ей звезда мужей померкла, и госпожа Буссардель почла это за благо. Косвенным результатом ее стараний обуздать Викторена было то, что другие мужья стали более сдержанными: установившееся право мужчин изменять женам было поколеблено в семействе Буссардель. Да и во многом другом они тоже отступали от прежних своих привилегий; власть мужей сужалась и не выходила теперь за двери их нотариальных или маклерских контор, ограничиваясь этой замкнутой сферой, которой госпожа Буссардель не интересовалась. Теперь именно она, а не мужчины, направляла будущность детей, замышляла брачные союзы, обдумывала условия брачных контрактов и завещательные распоряжения, именно от нее зависели дарственные на земельные участки. Она установила царство жен в этой семье.

Ей льстила также мысль, что без нее в клане Буссарделей не было бы такого единства. Она поддерживала связь между новыми его членами, входившими в семейство благодаря бракам, она давала отпор попыткам создать оппозицию, стирала оттенки и сглаживала шероховатости. Под ее влиянием Буссардели с 1894 по 1906 год являли собою редкостную картину единодушия, ибо дело Дрейфуса не вызвало раздоров в их лагере. Их многочисленное семейство дружно выступало против Дрейфуса. Будь это на сорок лет раньше, Буссардели стояли бы за него, но в эту полосу своего развития семейство Буссардель приняло тезис виновности Дрейфуса и уж никогда от этого взгляда не отступало. Нашлись среди них два-три беспокойных человека, чувствовавших, что их одолевает сомнение, - муж Луизы, например; но на авеню Ван-Дейка смутьяны не дерзали высказываться, и поэтому раскола не произошло.