Эхо между нами - Макгэрри Кэти - Страница 16

Я иду следом и смотрю, как она скользит по коридору. Ее светлые локоны подпрыгивают у плеч, а бедра слегка покачиваются при ходьбе. Эта девушка красива и сексуальна. Она завораживает. Кажется, это самая яркая личность, с которой мне довелось столкнуться. В мире, где почти ничто меня не удивляет, я впечатлен.

Вероника

Я отправляюсь домой позже всех, потому что меня дважды стошнило в туалете из-за головной боли. Ненавижу мигрени. Однажды учитель сказал мне, что «ненависть» – это плохое слово. Я согласна. Но слово «мигрень» еще хуже.

Выхожу на улицу, и солнечный свет кажется демоном, посланным для того, чтобы превратить мою жизнь в кошмар.

Я прикрываю глаза рукой и, увидев Назарета, ждущего меня на школьной парковке у капота своего «Шевроле Импала», с облегчением выдыхаю, потому что совершенно не в состоянии идти домой пешком. Я никогда не просила его подвозить меня, но знала, что выйду из школы, и он будет ждать меня. Просто это в его стиле.

Я останавливаюсь перед Назаретом и едва могу поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Рюкзак едва держится на кончиках пальцев и чуть не падает. Назарет не спрашивает, как я себя чувствую, и не спрашивает, куда хочу поехать. Его пристальный взгляд скользит по моему лицу, и мне кажется, что он понимает все, что происходит у меня внутри: обычная усталость после уроков и бесконечная пустота от того, что осталась одна, когда он ушел. И да, самое главное – мигрень пятой категории, которая вызывает тошноту и от которой кровь отливает от головы.

Назарет кивает в сторону пассажирского сиденья, и я проскальзываю в машину, прислоняюсь головой к окну и закрываю глаза. Он не включает музыку и не произносит ни слова. Он просто ведет машину, позволяя мне отдохнуть. Головная боль, однако, становится только хуже. Мой желудок сжимается, и я пытаюсь сосредоточиться на дыхании и остановить рвотные позывы.

Машина наконец-то тормозит, и, когда я открываю глаза, солнечный свет становится настолько ярким, что на мгновение ослепляет. Я все равно выбираюсь из салона и следую за Назаретом к старому крошечному фермерскому дому небесного цвета. Голова словно свинцовый шар, а ноги двигаются так, будто к ним прикреплены пятикилограммовые гири.

Назарет открывает передо мной дверь своего дома. И звук скрипнувших петель, словно отбойным молотком, бьет мне по черепу. Мир сужается, и темнота начинает смыкаться вокруг меня. Я останавливаюсь у подножия лестницы, отказываясь идти дальше.

– Ты всегда желанный гость в моем доме, – говорит Назарет, и мне становится легче. Людям всегда нужно быть осторожными в том, кого приглашать в дом, потому что, как только ты смиряешься со смертью, то проигрываешь и битву, и войну.

– Почему ты со мной дружишь?

Я не совсем понимаю, почему задала этот вопрос, но все же он прозвучал. Как будто я потеряла контроль над собой.

– Имею в виду, что другие люди не хотят быть моими друзьями, так что… Почему?

– Потому что ты – это ты, а я – это я. Вместе нам хорошо. И ты, ко всему прочему, никогда не спрашивала, кто мой настоящий папа и почему мы с мамой переехали сюда. И никогда не спросишь. Ты принимаешь меня таким, какой я есть. Ничего больше. И никак не меньше.

Он никогда не говорил мне этого раньше.

– Джин твой настоящий отец.

Назарет одаривает меня одной из своих редких странных улыбок. Мое сердце на мгновение замирает, отчего мне становится и радостно, и грустно одновременно.

– Входи, пока не потеряла сознание.

Запах готовящейся еды, доносящийся с крошечной кухни, кружит мне голову, и я падаю. Все звуки заглушаются из-за ужасного рева в ушах. Я неуверенно поднимаюсь на ноги, но тут же чувствую чьи-то руки на своем лице. Добрые темные глаза матери Назарета пристально смотрят в мои, и, хотя я не слышу, что она говорит, читаю по губам.

– Тебя будет тошнить от еды?

Я киваю и едва различаю ее слова, как будто она блеклый голос плохо настроенной радиостанции.

– Давай сделаем так, чтобы тебе стало лучше, и уложим тебя в постель. Я кое-что вырастила специально для тебя.

Грир берет меня за руку и ведет через парадную дверь в свой садовый домик. Там я сажусь за столик, который она использует для горшков и пересаживания своих цветов и растений. По другую сторону от меня сидит Назарет. Он аккуратно работает пальцами с бумагой для самокруток.

После этого встает, берет зажигалку с верхней полки, заполненной тоннами растений в горшочках – в основном всякими пряностями, – и садится на скамью рядом со мной. Он закуривает и осторожно выпускает дым в мою сторону. Назарет продолжает вдыхать и выдыхать, пока вокруг меня не образуется облако.

Я закрываю глаза и вдыхаю странный запах. Почувствовав небольшое давление на руке, я приоткрываю глаза, чтобы взять косяк из пальцев Назарета. Подношу его к губам и вдыхаю. Мои легкие, кажется, вот-вот взорвутся.

Звук открывающейся двери заставляет меня перевернуться на кровати Назарета. Я открываю свои тяжелые веки и поднимаю голову. Мой сон был глубоким и спокойным, конечности стали ватными, но это приятное чувство. Копна непослушных рыжих волос появляется в дверном проеме. Это Джесси. Он подносит мобильник к уху и шепчет:

– Да, она здесь. Ви, это твой папа.

В комнате темно из-за плотных штор, и я бросаю взгляд на электронные часы на комоде. Уже семь. Моя голова бессильно падает на подушку. Папа. Я забыла позвонить ему. Протягиваю руку и показываю пальцами «дай мне трубку».

– Держи, – Джесси выглядит виноватым, когда протягивает мне телефон. – Извини, что разбудил тебя, но твой папа очень волновался. Ему было недостаточно услышать, что ты здесь.

– Не надо извиняться, – мой голос охрип от сна. – Я хочу поговорить с ним.

Я должна была позвонить ему раньше или, по крайней мере, попросить Назарета написать ему, но даже не подумала об этом из-за боли. Скорее всего, мой мобильник так и лежит в рюкзаке на полу в машине Назарета.

Джесси уходит, и я потягиваюсь, поднося телефон к уху.

– Привет, пап.

– Эй, – он пытается скрыть беспокойство, но дрожащий голос выдает его. – Как дела, орешек?

– Лучше.

– Мигрень?

– Да.

– Очень сильная?

– Да. – На самом деле одна из самых худших. – Но я смогла досидеть до конца уроков. Назарет встретил меня и привез к себе домой. Извини, что не позвонила, но я отрубилась, как только приехала сюда.

Папа молчит несколько секунд, так как знает, что это означает: я курила травку. Лекарство от мигрени, которое прописал мой врач, не смогло облегчить мою ужасную боль ни на секунду. Когда папа сказал об этом доктору, тот выписал другие лекарства, но они давали ужасные побочные эффекты. Например, сильно влияли на желудок, будто разрывали его на части. Может быть, не в буквальном смысле, конечно, но мне так казалось.

Хотя мой отец – он сам признавался – курил траву, когда был подростком, и знает, что ее употребление может помочь мне с симптомами болезни, он все еще остается отцом[7]. На протяжении долгих лет ему вдалбливали, что наркотики – это плохо, а еще хуже – быть родителем, позволяющим своему ребенку принимать их. Все это заставляет его чувствовать себя паршиво. Не помогает и то, что все, связанное со мной, давит на него, словно он удерживает в своих руках всю Вселенную.

Так что мы с ним договорились: я употребляю только тогда, когда мигрень разрывает мою голову на части, и я говорю ему правду, если действительно курю.

– Передай Джесси, я извиняюсь за то, что позвонил ему, но я пытался сперва связаться с Назаретом и… Хорошо…

Папа замолкает.

Назарет не ответил, но папа не позвонил его родителям, потому что у него нет их номеров. Ни у кого нет, кроме их собственных детей. Но, даже если бы папа позвонил им, они бы не ответили. Хотя Назарет не так отстранен от современного мира, как его родители, он все же не из тех, кто следует социальным правилам. Он носит свой сотовый, только когда хочет, и тот часто на тихом режиме, когда он у него с собой. И у него есть привычка не проверять телефон в течение нескольких дней.