Сиротский Бруклин - Летем Джонатан - Страница 22

Минны, способного объяснить нам, почему его там нет, в будущем не будет. Не знаю, как выразить это более простыми словами.

– Ну хорошо, Фрэнк, – промолвил Джерард, поворачиваясь спиной к забору. – Сиротский Бруклин ценит твою поддержку. Думаю, нам пора в путь.

– Мой брат торопится, – сказал Фрэнк. – Ему повсюду мерещатся привидения.

– Да, и сейчас я гляжу на одно из них, – согласился Джерард, хотя на самом деле его взгляд был устремлен на машину, а вовсе не на кого-то из нас.

Минна выразительно посмотрел на брата, потом перевел взор на нас, будто хотел сказать: «Ну вот, видите». И добавить: «Извините».

А потом Фрэнк вынул из кармана небольшую книжицу. В бумажном переплете. Кажется, до этого я ни разу не видел в его руках книги.

– Вот, – сказал он, обращаясь ко мне. Бросив книгу на землю, он подтолкнул ее под забор носком туфли. – Почитай это. По всему выходит, что ты не единственный шут в этом балагане.

Я поднял книгу с земли. «Все о синдроме Туретта» – было написано на обложке. Так я впервые услыхал о своем заболевании.

– Я давно хотел передать книгу тебе, – объяснил Минна, – но в последнее время был немного занят.

– Отлично, – вмешался Джерард, взяв Минну под руку. – Поехали отсюда.

Подозреваю, что Тони пускался на поиски каждый день после уроков. И три дня спустя он его нашел, а потом привел туда нас. «Туда» – это к скоростному шоссе Бруклин-Квинс, в конце Кейн-стрит. Там стояло то, что осталось от грузовика Минны, – какие-то искореженные обломки на колесах со спустившими шинами. От взрыва из окон повылетали все стекла, и теперь они россыпью закопченных зерен лежали на тротуаре и проезжей части улицы – рядом с кусками обвалившейся краски и кучками пепла: топографическая карта взрывной волны. Боковые стенки кузова с остатками граффити отлетели, а остальные детали, сохранившие и следы усилий Гилберта, перекрасившего грузовик, и его родной зеленый цвет, стали теперь угольно-черными и бархатистыми, как загорелая кожа. Вообще это зрелище больше всего напоминало рентгеновский снимок того грузовика, каким мы его видели раньше.

Мы обошли обломки, испытывая странное чувство почтительного благоговения, опасаясь прикоснуться к ним. А потом в голове у меня пронеслось: «Пепел, пепел!»– и я бросился прочь – вверх по Кейн-стрит по направлению к Корт-стрит, прежде чем эти слова успели сорваться с моих уст.

За два следующих года я подрос. Не то чтобы я поправился или накачал мускулы – нет, я просто стал крупнее, так что парням с легчайшим весом вроде Тони было уже со мной не справиться. С помощью книги, которую дал мне Фрэнк, я сперва установил, что проявления моей болезни указывают на то, что у меня синдром Туретта, и уж только потом понял, как мало в ней содержится стоящих сведений. Я прочел, что симптомы каждого больного «уникальны, как снежинка»; возникая, они крутились в моем существе, как кристаллы под микроскопом, а потом прорывали внешнюю оболочку и являли себя публике. Шутовское шоу к этому времени стало единственным, исполняемым мною, и я уже не мог припомнить хорошенько, как жил когда-то без тиков. В книге я прочел, что мне могут помочь лекарства – халдол, клонопин и орап, – и стал настаивать на том, чтобы меня каждую неделю посещала медсестра. Она помогла мне поставить диагноз и принимать нужные лекарства – и все лишь затем, чтобы обнаружить полную бессмысленность этих попыток: химические препараты замедлили активность моего мозга, приведя его в состояние некоего оцепенения, но в то же время сыграли роль палки в колесах, на которых двигалось мое существо. Я мог бы перехитрить или скрыть симптомы, выставить их как своего рода эксцентричность или фиглярство, но мне было не по силам усыпить их. Такое было возможно лишь в том случае, если бы мой мир (или мой мозг, что в данном случае одно и то же) погрузился в сумерки.

Мы по-разному выживали в «Саре Дж. Хейл». Гилберт тоже вырос, причем выглядеть стал весьма угрожающе и научился избегать трудностей или прошмыгивать мимо них. Дэнни без особого усилия, элегантно скользил вперед благодаря своим баскетбольным навыкам и изысканному музыкальному вкусу, который возвысился от «Радости рэппера» и Функаделика до Гарольда Мелвина, «Голубых нот» и Тедди Пендеграсса. Если я встречал Дэнни в его постоянной компании спортсменов и их почитателей, то знал, что мне не следует здороваться с ним, поскольку он считал ниже своего достоинства разговаривать с такими, как я, и мрачнел, если мы оказывались рядом. Тони почти оторвался от нас. Дело в том, что из школы «Сара Дж. Хейл» официально никого не исключали, так что учителя не следили за посещаемостью. Пока мы учились в средней школе, он болтался по Корт-стрит, захаживал в аркаду; с помощью знакомств, заведенных еще при Минне, Тони выполнял разовую мелкую работенку за сигареты, и ему даже удалось закрутить романы с некоторыми из бывших девушек Фрэнка, так он, по крайней мере, нам говорил. Потом Тони целых шесть месяцев проработал в пиццерии «Квин», где вынимал куски пиццы из печи, раскладывал их по белым бумажным пакетам и относил дымящиеся пакетики в соседствующий с пиццерией кинотеатр. Когда я захаживал к нему, он осыпал меня градом отборных ругательств, чему, впрочем, завсегдатаи заведения ничуть не удивлялись, а затем виновато совал мне в руки кусок пиццы, после чего гнал прочь, осыпая новыми ругательствами. Иногда мне доставался еще и подзатыльник или ощутимый удар по селезенке.

А сам я превратился в ходячую шутку – нелепую, невыносимую, оскорбляющую.

Мои повторяющиеся движения; похлопывания, выкрики были шумными, но терпимыми и даже скучными для привыкших к ним людей, если только я не начинал шуметь при каком-то незнакомом взрослом или учителе (новом или пришедшим в класс на замену заболевшего). Мои одноклассники, даже самые недостижимые чернокожие девочки, которых я всегда боялся, инстинктивно понимали то, что никак не доходило до преподавателей «Сары Дж.», вынужденно соблюдавших полувоенную дисциплину в школе: мое поведение ни в каком смысле не было подростковым бунтом. Также оно не представляло никакого интересадля других подростков. Я не был грубым, стильным, развязным, сексуальным, не нарывался на ссоры, не говорил на молодежном сленге, не оспаривал чьи-то авторитеты – словом, ничуть не похвалялся яркими перышками, как это делали другие парни. Я не был даже одним из тех двоих-троих небрежных, застенчивых, раскрашенных, одетых в кожу панк-рокеров, которые вечно нарывались на драки, чтобы доказать свою смелость. Нет, я был просто полоумным.

К тому времени, когда Минна вернулся, мы с Гилбертом заканчивали школу – не слишком-то большой подвиг, а так, просто способ не заснуть, проявить себя; правда, Гилберту пришлось поднапрячься, систематически переписывая сделанные мною домашние задания собственной рукой. Тони вообще перестал появляться в школе «Сара Дж. Хейл», а Дэнни занял промежуточную позицию – он посещал школьный двор и спортивный зал. Дэнни пропустил почти все занятия в третьем классе средней школы и, говоря школьным языком, безнадежно отстал, хотя вряд ли когда-нибудь об этом задумывался. Если б ему сказали, что его вернут в детский сад, он лишь пожал бы плечами в ответ, а затем поинтересовался, на какой высоте там во дворе висят кольца и выдержат ли брусья его вес.

Тони уже сидел в автомобиле Минны, когда тот подрулил к школьному забору. Гилберт отправился во двор, чтобы оторвать Дэнни от баскетбола, а я замер на обочине тротуара, не обращая внимания на пробегавших мимо меня школьников. Я попросту оцепенел от изумления. Минна выбрался из своего авто – нового фиолетового «кадиллака». Я стал выше Минны, но это не уменьшило его власти надо мной; одного его присутствия было достаточно для того, чтобы я понял про себя все – кто я такой, откуда взялся и в какого человека – или шута – превращусь. В точности как пять лет назад, когда Минна сумел вытянуть меня из замкнутого мира школьной библиотеки. Его голос завораживающе действовал на меня. Мои симптомы любили его. Я потянулся к Фрэнку (несмотря на то, что на дворе стоял май, Минна был в теплой куртке) и похлопал его по плечу – один, второй раз, потом приподнял руку и с силой стал наигрывать стаккато на его плече. Мой Туретт разбушевался не на шутку. Минна по-прежнему молчал.