Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 7

— И одна из них — я даже не буду называть имён, — но одна из них та, про которую я думаю? Из МИДа?

— Возможно.

Мартин уронил голову на руки.

— Я в этой стране два года, — сказал он в столешницу. — Два года, Кит. Я вчера в Коктейль-Холле не смог познакомиться с шведкой.

— Так ты просто не владел методикой. Я тебе ее объяснил.

Мартин поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом.

А потом засмеялся.

— Кит, у тебя тут не корпункт HTV выйдет. У тебя тут выйдет представительство по улучшению советской демографии. Ладно, все сделаю, подарки передам.

Я взял ручку и стал писать на посольском бланке имена и координаты.

Глава 5

Внуково вечером не выглядел как аэропорт.

Одноэтажный вокзальчик с колоннами, круг для машин, поле за ним и ветер, который тут дул сильнее, чем в городе. Над зданием висел флаг с чёрной лентой. В зале ожидания под потолком работал репродуктор, и из него всё та же надоевшая траурная музыка.

Мартин донёс мой чемодан до стойки и там остановился.

— Дальше меня не пустят.

— Знаю.

Мы постояли, глядя друг на друга, как стоят люди, у которых всё сказано ещё в кабинете, а надо ещё две минуты чем-то занять.

— Похороны отсниму, пленки передам тебе в офис в Нью-Йорке, — сказал Мартин. — На той неделе.

— Спасибо.

Я вспомнил насчет фотографий нахимовцев, спросил можно ли будет через него передать.

— Одним делом больше, одним меньше — махнул он — Присылай. Я договорюсь, чтобы кто-то из дипломатов закинул в Ленинград с оказией.

— Мартин, ты чудо.

— Я педант, — сказал он. — Это разные вещи.

Он снял очки, протёр их и надел обратно — привычка, за которую я его тоже полюбил.

— Кит. Ты там осторожнее, тебя пытать в Вашингтоне будут.

— На дыбе?

— Что это?

— Эх… Два года в Москве, а историю страны не знаешь. В Разбойном приказе — это вроде министерства по-нашему — преступников в средние века вешали за руки на веревке и хлестали плетьми. А еще «грели» горящими вениками.

— Ужас какой… Но мне кажется, ты все-таки не понимаешь, во что влез.

Я понимал.

В нагрудном кармане лежала коробочка красного коленкора, которую нельзя показывать. В голове лежали пять семёрок, которые нельзя забыть.

И ничего из этого я не мог объяснить ни одному человеку в Америке.

— Понимаю.

— А я думаю, — сказал он. — Ты сейчас прилетишь домой героем, тебе будут жать руку, и ты через месяц решишь, что всё кончилось. А оно не кончилось.

— Мартин.

— Что?

— Ты уже второй раз за неделю говоришь, что я очень рискую.

— И буду говорить, — сказал он.

Мы обнялись, неловко, как обнимаются мужчины, которые до этого только жали руки.

Он пошёл к выходу, потом обернулся и поднял правую руку, помахал.

Печатка блеснула под светом ламп.

* * *

Самолёт стоял на бетоне метрах в ста от здания, и к нему шли пешком.

Ил-14. Новенький, серебристый, с красной полосой и надписью «Аэрофлот» вдоль борта. Два мотора, высокий киль, овальные иллюминаторы. По сравнению с той машиной, на которой нас везли сюда из Берлина неделю назад, — совсем другой класс.

Стюардесса у трапа в синей форме и берете проверила билет и приветливо улыбнулась.

— Добро пожаловать на борт!

Внутри было тесно, но опрятно: два ряда кресел, по два и по одному, ковровая дорожка, кремовые занавесочки на иллюминаторах, багажные полки-сетки. Пахло новой кожей и почему-то яблоками.

Салон был заполнен наполовину.

Несколько человек в костюмах, явно дипломаты. Женщина с ребёнком лет пяти. Пожилая пара, говорившая по-немецки.

Моё место было у окна, во втором ряду от хвоста.

Соседнее пустовало, и я успел обрадоваться. Но зря. Сосед появился минут за десять до рулежки.

Он поздоровался по-русски, сел рядом. Пристегнулся и начал копаться в портфеле.

Лет пятидесяти пяти. Худой, высокий, с большой залысиной на голове. Костюм хороший, но старый, тщательно отутюженный. Воротничок рубашки перелицован. На пальце обручальное кольцо.

Моторы прогревались долго и громко, весь самолёт трясся, в багажной сетке над головой что-то дребезжало. Потом машина покатилась, развернулась в конце полосы, постояла — и пошла.

Я такого взлёта не помню больше нигде.

Поршневой самолёт разгоняется тяжело, с натугой, и в момент отрыва тебя не вжимает в кресло, а как будто отпускает: земля вдруг перестаёт держать. Огни полосы ушли вниз и назад. Машину качнуло, потом ещё раз, и в иллюминаторе поплыла Москва.

Она была тёмная.

Не чёрная — в окнах горел свет, шли редкие цепочки фонарей вдоль магистралей, — но по сравнению с любым американским городом такого размера это была темнота. Ни реклам, ни неона, ни залитых светом перекрёстков. Тёмный город с горсткой освещённых точек в середине.

Одна из них была Кремль. Другая, я думаю, площадь Дзержинского.

Потом всё затянуло облаками, и стало не на что смотреть. Ан нет… Есть на что. Покачивая боками, по проходу пошла стюардесса с тележкой.

Предлагала минеральную, лимонад, чай. И, отдельно, тем же ровным тоном, — водку, коньяк и вина.

Немец сказал:

— Водки, пожалуйста.

Я сказал:

— Мне тоже.

Она налила по стопке и поставила на откидные столики тарелочку с бутербродами.

Мы посмотрели друг на друга.

— За что пьём? — спросил я.

Он подумал.

— За посадку, — сказал он.

Мы выпили, и он закашлялся, и я понял, что человек не пьёт вообще. Водка горячей волной провалилась в желудок.

— Извините. — Он вытер глаза платком. — Я восемь лет почти не употреблял. У нас там было не принято. То есть было принято, но нам — не рекомендовалось.

— Кому вам?

Он посмотрел на меня, соображая, отвечать или нет.

Потом протянул руку.

— Хайнц Вернике. Инженер.

— Кристофер Миллер. Издатель, Соединённые Штаты.

Он замер с моей рукой в своей.

— Американец?

— Американец.

— У вас очень хороший русский!

— Долго учил

Вернике медленно отпустил мою руку и посмотрел вперёд, в спинку кресла.

— Восемь лет, — сказал он, — я подписывал бумаги о том, что не буду разговаривать с иностранцами и буду блюсти тайну.

— А сегодня?

— А сегодня я лечу домой, — сказал он. — И все подписки уже ничего не значат.

Он попросил у стюардессы вторую.

И заговорил.

Забрали его в октябре сорок шестого, ночью. Он тогда работал в Дессау, в конструкторском бюро — то, что осталось от «Юнкерса» после того, как завод разобрали и вывезли. Работал на советскую администрацию, официально, по договору, получал паёк и был этому рад, потому что в Дессау сорок шестого года быть довольным пайком — уже удача.

В ночь на двадцать второе октября к нему пришли.

Вежливо. Офицер, переводчик и двое солдат. Сказали, что есть решение о переводе специалистов и их семей в Советский Союз для продолжения работ по контракту. Дали два часа на сборы. Разрешили взять всё, что унесут, и даже помогли грузить мебель.

Жену и дочь — тоже, в том же составе.

— Это было очень корректно, — сказал Вернике. — Я до сих пор не могу подобрать другого слова. Нам ничего не сделали. Нас не били, не арестовывали, ничего не отбирали. Нас просто перевезли. Как оборудование.

Их привезли под Москву. Городок, забор, пропуска. Немецкая колония человек в двести, со своими домами, своей школой для детей, своей столовой, своим врачом.

Кормили лучше, чем окрестных.

Платили тоже вполне прилично.

Работать давали.

— И вот тут самое трудное, — сказал он. — Я не могу жаловаться.

— Почему?

— Потому что не на что. — Он повертел пустую стопку. — У меня был дом. У меня работала жена — в школе, преподавала детям математику. У дочери был велосипед. Зимой топили. Ни один человек за восемь лет меня пальцем не тронул.

— Но?