Ловелас. Том 8 (СИ) - Взоров Илья - Страница 6

В итоге взяли вот что.

Браслет — золотой, широкий, звеньями, с крупными сапфирами по всей длине и с ажурной застёжкой в виде узла. Не старинный, тридцатых годов, наш. Тяжёлый, ощутимый, из тех вещей, которые чувствуешь на руке весь день. Такой подойдёт высокой девушке с сильными руками, которая десять лет прыгает у сетки.

Серьги — серебро, широкие листья, на которых видна каждая прожилка, украшены изумрудами. Штейнберг сказал, что камни уральские, работа середины прошлого века, и что зелёный идёт зеленоглазым.

И третье — подвеска. Небольшая, скромная, бриллиант в старой огранке на тонкой золотой цепочке, оправа тоже лепестками. Простая настолько, что её можно носить с ситцевым платьем и не выглядеть смешно. Вот эту я выбирал дольше всего и в конце концов остановился на ней именно за это.

Штейнберг упаковал каждую вещь отдельно: футляр, обтянутый бархатом, внутри атлас, сверху бумага, потом коробка, потом бечёвка с сургучом. Три аккуратных пакета.

Никаких чеков, никаких квитанций, никаких бумаг вообще. Я даже не узнал, сколько это стоит, и, честно говоря, боюсь думать.

Уже на выходе через зал зацепился взглядом за витрину.

Ту самую, про которую Штейнберг сказал, что там только ширпотреб.

Там среди часов, запонок и обручальных колец лежали печатки. Золотые, серебряные… Я подошел, пригляделся. Мне тут же глянулась одна.

Мужская, тяжёлая, красное золото, широкая шинка, а сверху — плоская площадка тёмного камня, гладкая, без всякой резьбы.

— Соломон Абрамович. А это чье?

Он подошёл, посмотрел через стекло и махнул рукой.

— Это? Это наше, ленинградское, прошлогоднее. Золото пятьсот восемьдесят третьей, камень — гематит, не дорогой.

— Почему пустая?

— Потому что печатки продают пустыми. — Он открыл витрину и достал кольцо. — Человек покупает, потом идёт к граверу и заказывает, что хочет. Монограмму обычно. У кого фантазия — что-нибудь другое.

Он положил её мне на ладонь.

Тяжёлая. Из тех вещей, которые чувствуешь на руке постоянно и потом не можешь без них.

— Соломон Абрамович. Сколько она стоит?

— Мистер Миллер, у нас с вами…

— Сколько она стоит?

Он замялся.

— Восемьсот сорок рублей.

Я полез во внутренний карман и достал всё, что там было. Потом из бокового. Потом из бумажника.

Разложил на прилавке и пересчитал.

Девятьсот двадцать с чем-то. Мой «обменный фонд», который я так и не сумел потратить за восемь дней, потому что за меня всё время платил кто-то другой. В основном государство.

— Вот, — сказал я. — Всё, что есть. Берите.

Штейнберг посмотрел на деньги, потом на меня, и лицо у него сделалось несчастное.

— Мистер Миллер, мне же не велено брать с вас деньги.

— Соломон Абрамович. За те три коробки вы у меня денег не брали, и я даже спрашивать не стал, сколько они стоят, потому что боюсь ответа. А за эту возьмите.

— Почему?

— Зачем мне рубли в Штатах?

Он подумал.

Потом сгрёб деньги, отсчитал восемьсот сорок, а остальное подвинул обратно ко мне.

— Сдача, — сказал он твёрдо. — Иначе не по-честному.

И выписал чек. Настоящий, от руки, с печатью — единственный документ, который я получил в этой стране за восемь дней.

— Гравировать будете?

— Не знаю. Тоже подарок.

Штейнберг понимающе кивнул, написал сзади чека номер.

— Вот мой номер телефона, если понадобится гравировка, я все устрою, денег не возьму.

Он проводил меня до двери и на прощание задержал мою руку в своей.

— Мистер Миллер. Будете еще в Москве, заходите, всегда будем рады!

— Постараюсь.

* * *

В посольство я вернулся к обеду, с 4-мя коробками.

Мартин был у себя и выглядел грустно.

— Вот тебе билет, — сказал он и подвинул по столу конверт. — Аэрофлот, сегодня, двадцать один сорок. Внуково — Берлин. В аэровокзале в Шёнефельде тебя наши посольские подхватят.

— Так скоро?

— Лично Даллес распорядился. Пришла телеграмма ускорить твою эвакуацию

— Который из?

— Который старший.

Ага, значит Джон. Глава Госдепа.

Я взял конверт.

Вот и всё, значит.

— Сегодня?

— Сегодня. Небо открыли для международных с полудня, внутренние ещё стоят. — Он снял очки, протёр и надел обратно. — Из посольства машина в семь, я тебя отвезу.

— Какой самолет?

— Новый, 14-й ИЛ

— Ясно.

Мы помолчали.

— Кит, — сказал Мартин. — А ты нас хоть вспоминать будешь?

— Не только буду, но и еще приеду. Держи подарок!

Я вручил коробку с печаткой.

Он замер.

— Мне?

— Тебе. Открывай.

Мартин развязал бечёвку, снял бумагу и открыл футляр.

Печатка лежала на атласе и в свете настольной лампы выглядела ещё тяжелее, чем на прилавке.

Он молчал долго.

— Кит, я не могу.

— Можешь.

— Я сотрудник дипломатической миссии. Мне нельзя принимать подарки от…

— От кого? — сказал я. — От гражданина Соединённых Штатов Америки, налогоплательщика и владельца восемнадцати общенациональных газет? Вот чек, смотри. Магазин на Петровке, восемьсот сорок рублей, мои личные деньги, которые я не успел потратить.

Он взял чек, посмотрел на него и почему-то именно от него и расклеился. Тяжело вздохнул:

— Она пустая, — сказал он, вертя кольцо.

— Печатки продаются пустыми. Позвонишь вот по этому телефону — я показал номер на обороте чека — Зайдёшь к граверу, тут рядом, на Петровке и закажешь, что захочешь. Хоть монограмму, хоть якорь, хоть кинокамеру.

— Почему кинокамеру?

— Потому что, Мартин, — я забрал у него футляр, вынул печатку и вложил ему в ладонь, — ты в марте вошел в историю именно своей фотокамерой. Снял то, что через пятьдесят лет будут показывать в школах.

— Ты приедешь еще в Союз?

— Обязательно!

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Мартин, я серьёзно. Слушай, сейчас начнётся другое время. Корея кончается — это уже решено, не сегодня-завтра объявят. Вена будет, саммит. А как только пойдут переговоры, пойдут и контакты: делегации, обмены, журналисты…

— Оптимист. Старший то большой антикоммунист, ненавидит Союз.

— А младший Даллес?

— Реалист. Лучше бы он возглавил Госдеп, а не ЦРУ.

Я постучал по конверту. — Мы между прочим, тут открываем корпункт. HTV. Первое западное телевидение в Москве. Я уже дал команду Эстер Херст, чтобы искали оператора и редактора с русским.

— Разрешат?

— Мне — разрешат.

Мартин посмотрел на меня и решил не спрашивать почему.

— И у меня к тебе просьба, — сказал я.

— Какая?

Я положил на стол еще три коробки в ряд.

— Передать вот это. Трём девушкам. Имена и координаты я тебе сейчас напишу. Двух ты и так знаешь.

Он посмотрел на коробки.

Потом развязал бечёвку на одной. Я не стал останавливать.

Мартин открыл футляр.

И минуты полторы не говорил вообще ничего.

Потом очень аккуратно закрыл его, положил на место и посмотрел на меня.

— Кит.

— М?

— Там очень дорогие камни на украшениях!

— Так и девушки замечательные.

— Не сомневаюсь…

— Бриллианты в старой огранке в золоте… Ну не знаю. Очень дорого. — Он показал на остальные две коробки. — Там тоже?

— Там серьги с изумрудами и золотой браслет с сапфирами.

Мартин тяжело вздохнул.

— Три штуки, — сказал он.

— Три.

— Три девушки.

— Три.

— За неделю.

— За неделю, — согласился я.

Он снял очки и стал массировать переносицу.

— Кит. Ты пробыл в этой стране девять дней. Из них две ночи ты вообще не ночевал в гостинице, а один день провёл в Ленинграде.

— Восемь.

— Что восемь?

— Восемь дней. Я приехал второго.

— Тем более! — Мартин всплеснул руками. — Восемь дней! Ты хочешь сказать, что за восемь дней, из которых половину ты сидел на Лубянке и на каких-то дачах, у тебя тут было три женщины?

— Ага.