Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 58

Он кивнул в сторону Суслова.

— Михаил Андреевич сегодня неожиданно определённый, — отметил он.

— У людей меняются оценки, — нейтрально ответил я. — Саша тоже очень убедителен.

Миронов посмотрел на меня чуть дольше.

— Иногда очень вовремя меняются.

Я ничего не ответил, только неопределенно кивнул, не собираясь ни в чем признаваться. Ведь Миронов обязательно узнает о визите Михаила Андреевича в Комитет. Узнает и все поймет.

В зале нашёл своё место среди членов ЦК. Отсюда Шелепин выглядел моложе, чем за столом Президиума. Брежнев — наоборот, спокойнее и весомее, кажется, надеется на легкую победу после проведенных разговоров. Суслов сидел чуть в стороне от всех, листая бумаги. Если бы я не знал, что лежит у меня в сейфе, никогда бы не подумал, что его сегодняшняя позиция появилась после разговора в моём кабинете.

Хрущёв вошёл вместе с Микояном. Несколько человек поднялись было, но потом сели. Никита Сергеевич оглядел зал без улыбки.

Помощник подошёл к нему, наклонился. Хрущёв что-то сказал, придерживая его за локоть. Тот выслушал и направился к столу.

Егорычев сидел недалеко от меня, теперь наклонился ко мне:

— Всё готово? — спросил с надеждой.

— Сейчас узнаем.

Помощник передал записку Шелепину. Саша прочёл, поднял глаза на Хрущёва и передал лист дальше.

Я понял содержание раньше, чем его объявили.

Никита Сергеевич просил слова.

До доклада.

Глава 22

Шелепин прочёл записку, передал Брежневу, по залу почти сразу прошёл шёпот, содержание листка видели только за столом, но все поняли, от кого он пришёл. Саша решительно поднялся и коротко предложил дать Хрущёву слово прежде, чем начнётся доклад.

Возражения прозвучали сразу — кто-то напомнил о порядке, Подгорный раздражённо попросил не превращать Пленум в спор через зал. Однако Брежнев вовремя сориентировался, сам остановил разговоры и поддержал Сашу:

— Человек, вопрос о котором рассматривает Центральный комитет, имеет право высказаться первым.

— Вот за это спасибо, Леонид, — отозвался Хрущёв со своего места. — А то я уже начал думать, что мне оставили только послушать, как вы меня снимали.

— Никита Сергеевич, никто вас слова не лишал, — ответил Подгорный. — Только не надо заранее представлять дело так, будто здесь всё решено без вас.

— А я пока и не представляю, Николай. Я хочу услышать, что вы сами скажете.

Он вышел к трибуне без подготовленной речи. Несколько листов положил перед собой, но почти сразу отодвинул. Первые минуты прошли совсем не так, как я ожидал. Хрущёв не стал оправдывать каждую перестройку и не объявил всех предателями. Он признал собственную резкость, торопливость, привычку менять решения, когда предыдущие ещё не успевали дать результат, а потом спросил зал, действительно ли все эти годы управлял страной один.

Косыгин первым ответил, что никто такого не утверждает. Подгорный попытался вернуть разговор к порядку принятия решений, Брежнев напомнил, что и сам голосовал за многое из того, что теперь считает ошибочным. Хрущёв цеплялся к каждому ответу, заставлял уточнять, кто предлагал, кто поддерживал, кто молчал, поэтому довольно быстро превратил собственную защиту в неприятный для всех разговор об общей ответственности.

— Я не прошу вас рассказывать, что Никита Сергеевич ни в чём не виноват, — сказал он, когда Подгорный в третий раз попытался перейти к докладу. — Я спрашиваю другое. Когда решение было удачным, у него находилось много отцов. Теперь решение плохое — и отец почему-то всего один. Так ведь не бывает.

— Бывает другое, — вмешался Шелепин. — Коллегиальное решение принимают вместе, а потом один человек меняет его своим указанием. Об этом и спор.

Хрущёв сразу повернулся к нему:

— Александр, я до тебя ещё дойду.

— Тогда разговаривайте со мной сейчас, — спокойно ответил Саша. — Я не подчинённый на разборе. Здесь Центральный комитет, если вы хотите спросить о моей позиции, спрашивайте прямо.

Микоян остановил их прежде, чем спор успел уйти в личный тон. Хрущёв усмехнулся, признал, что здесь действительно не его кабинет, поэтому перешёл к тому, ради чего просил слово. Он уже понимал, что вопрос об отставке тесно связан с вопросом о преемнике, хотя ему никто не докладывал, кто именно победит.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим, вы решили разделить должности, перестать дёргать хозяйство, вернуть коллективность. А дальше что? Если снимаете Первого секретаря, кресло пустым не останется. Кто идёт вместо меня?

Брежнев попросил не менять порядок обсуждения, ведь кандидатуры будут рассмотрены отдельно. Хрущёв не отступил. Подгорный пытался оборвать его ещё дважды, но в конце концов Леонид Ильич сам назвал две фамилии — свою и Шелепина. После этого скрывать внутреннюю борьбу уже не имело смысла.

— Вот теперь понятно, — торжествующе сказал Хрущёв, добившись своего. — Пока снимали меня, вы были одной компанией. Теперь место освободится — посмотрим, насколько долго вы останетесь одной.

— Вы хотите нас поссорить до голосования? — спросил Брежнев.

— А вы уже поссорились? Если нет, кому из вас снять кандидатуру проще? — немного наивно выступил Никита Сергеевич.

Брежнев даже улыбнулся.

— Мне — нет.

— Мне тоже, — ответил Шелепин.

Шум в зале поднялся мгновенно. Хрущёв выждал и продолжил уже без прежней иронии. Он не знал, какие договорённости заключались по кабинетам, поэтому бил по самой очевидной слабости. Брежневу напомнил, что вокруг него давно сложился собственный круг, Шелепину — что рядом с ним партийный контроль, комсомольские кадры и председатель КГБ. Меня он назвал прямо, но обвинить Комитет в работе на кандидатуру все же не смог.

Я сразу ответил с места, что поддерживаю Шелепина как член ЦК и ни одного распоряжения сотрудникам КГБ по его избранию не отдавал.

— Очень хорошо, Володя, — сказал Хрущёв. — Значит, так и запишем, поддерживаешь как член Центрального Комитета. А остальные пусть тоже говорят, кого и почему поддерживают. Только не надо потом делать вид, будто выбор уже состоялся где-то раньше.

Он закончил не просьбой оставить его, а предупреждением. Центральный комитет, сказал Хрущёв, может снять его сегодня, если считает это необходимым. Только нельзя верить, что коллективность сама появится вместе с новой фамилией. Если выберут Брежнева — спрос будет с Брежнева. Если Шелепина — с Шелепина. И с тех, кто сегодня помогает каждому из них, тоже.

На этот раз аплодисментов почти не было. Зато разговор после Хрущёва пошёл гораздо тяжелее, чем планировалось. Каждый следующий оратор вынужден был отвечать не только на вопрос, почему Никита Сергеевич должен уйти, но и на то, что будет после него.

Шелепин первым принял этот поворот. Вместо длинного перечня обвинений он начал с будущего порядка. Если Центральный комитет доверит ему руководство партией, он оставит контроль и должность в Совмине, правительство получит самостоятельность в текущих хозяйственных вопросах, основные кадровые решения будут обсуждаться коллегиально, информация КГБ, относящаяся к правительству или членам руководства, не должна превращаться в личный инструмент Первого секретаря.

Хрущёв несколько раз перебивал. Косыгин вступал в спор, когда речь заходила о Совмине, Брежнев уточнял формулировки по Президиуму, а один из секретарей обкома прямо спросил, кто гарантирует, что через полгода контроль просто не заменят другой структурой. Саша не обещал невозможного и тем самым, на мой взгляд, выглядел убедительнее. Ведь он говорил не о том, что никогда не ошибётся, а о правилах, которые должны заметно ограничить его самого.

Егорычев поддержал его одним из первых. Его выступление я слушал спокойно, Николай Григорьевич не рассказывал о дружбе и не хвалил Шелепина за молодость. Он объяснил, что несколько дней специально задавал Саше неприятные вопросы о кадрах, проверках и отношениях с правительством и не получил обещания сохранить всех на местах. Получил другое — человека не будут снимать только за то, что тот сегодня спорил или голосовал иначе. Именно это Егорычев и назвал причиной своей поддержки.