Первый секретарь (СИ) - Ясинский Григорий - Страница 52

— А Леонид, по-твоему, против объединения? — спросил Полянский.

— Так пусть тоже скажет. Пока ты мне объясняешь, почему с кандидатурой спешить не надо, Александр уже объяснил, что предлагает делать.

Полянский посмотрел на него, затем на меня. До этой минуты он разговаривал с нами как с людьми, от которых требовал гарантий. Теперь выяснилось, что человек, к которому он приехал, уже составил собственное мнение.

— Ты давно с ним говорил?

— Час назад. Егорычев привёз. Мы здесь и разговаривали.

Я не смотрел на Миронова. Улыбаться было бы ошибкой. Если сейчас Полянский решит, что мы специально встретились здесь втроём, он уйдёт не переубеждённым, а рассерженным.

— Тогда мне тоже надо с Александром закончить, — сказал Дмитрий Степанович. — Не по телефону. Он где сейчас?

— У Косыгина, — ответил я. — Туда и Леонид собирался. Позвоните, вас подождут.

Он спросил разрешения воспользоваться аппаратом и набрал номер сам. Я смотрел в окно, пока Мазуров освобождал возле телефона стул. Во дворе внизу разгружали машину, до нас долетали голоса, и кто-то у соседнего окна попросил говорить тише.

Уходили мы с Мироновым вдвоём. Николай Романович дождался, пока за нами закроется дверь, и заметил, что я мог бы обойтись без упоминания Брежнева.

— Мог. Но тогда Дмитрий ещё раз спросил бы у него, что имеется в виду. Пусть лучше спросит прямо, почему Леонид поддержал Александра, — заметил я.

— Не нравится тебе, когда люди сами договариваются, — вздохнул Миронов.

— Нравится. Вот сейчас поедет к Саше, пусть договариваются.

На лестнице Миронов остановился, пропуская навстречу женщину с бельём. Когда она прошла, он заговорил тише:

— Михаил Андреевич сегодня интересовался, какие поручения у тебя есть. Я сказал, что организационные, согласованные. Он спросил, с кем именно. Назвал тех, с кем согласованы. Про вчерашний твой звонок тоже спрашивал.

— Что ты ответил?

— Что о содержании разговора с Никитой пусть узнает у тебя. Я при нём не присутствовал. И ты меня больше в положение передатчика не ставь. У меня свой отдел есть, — вдруг устроил мне выговор Николай Романович.

«Тоже волнуется и переживает», — понял я.

— Я тебя не просил пересказывать, — удивился сам.

— Вот и не попросишь больше, — буркнул Миронов.

Мы спустились. В вестибюле мужчина с чемоданами наконец получил ключ и теперь сердился на носильщика, который не понимал, какой багаж брать первым. Миронов остановился чуть в стороне от стойки.

— Завтра ты своё поручение выполни. А в зале за Александра пусть выступают другие. Не обязательно каждому напоминать, что ты рядом.

Я спросил, Михаил Андреевич говорил ему и это. Миронов покачал головой, про зал он советовал от себя. После снятия Хрущёва у Суслова останутся те же вопросы ко мне, только отвечать придётся уже без необходимости прежде договориться против Никиты.

Я искренне поблагодарил за предупреждение. Николай Романович смутился от непривычной для нас с ним интонации, буркнул, что пока благодарить не за что, и пошёл к машине.

Время разговаривать с Сусловым уже пришло.

Глава 20

Шелепин приехал в Комитет ближе к четырем часам, у него сегодня было просто невероятное количество встреч. Папку читать начал молча. На ЕАК задержался, потом вернулся к первой странице и ещё раз сверил ссылку.

«В ноябре 1946 года Суслов направил Сталину записку с обвинениями в адрес Еврейского антифашистского комитета. К тому времени ЕАК, созданный во время войны для привлечения мирового еврейства к борьбе с Гитлером, стал мешать Сталину. Суслов, как всегда, выбрал правильную позицию и сделал еще один шаг наверх. Дело ЕАК тянулось до лета 1952 года и закончилось репрессированием 140 человек, из которых 23 — среди них бывший заместитель наркома иностранных дел СССР, начальник Совинформбюро Лозовский, заместитель министра Госконтроля РСФСР Брегман, главный врач Центральной клинической больницы им. Боткина Шимелиович и другие известные люди — были расстреляны».

— Вот здесь аккуратнее, — сказал он. — Если ты ему покажешь это как доказательство уголовной ответственности, он тебя съест. Здесь только политическая записка.

— Так и обозначено запиской. Но с нее начались официальные репрессии. Страна может узнать своих героев и палачей, — я знаю, что нужно сказать.

— Хорошо.

Он листал дальше, иногда делал пометки карандашом. На литовском разделе остановился особенно надолго.

— Много «требует проверки», — заметил Александр.

— Потому что реально требует, — согласен с ним я. — Но после нее может оказаться серьезным обвинением. Всего один день, даже один только вечер работа ведется, за неделю материала будет много больше набрано.

— Тогда зачем показывать еще недоказанные материалы? — не понимает Александр.

— Чтобы он видел не один лист. Мне не нужно доказать ему преступление сегодня. Мне нужно доказать, если он открывает вопрос о моей политической роли, разговор не закончится только моей фамилией, — объясняю я.

Саша закрыл папку.

— Это уже шантаж. Но собранные материалы здорово впечатляют, — недовольно сказал он.

— Вчера ты говорил то же самое, — удивился я.

— Вчера у тебя папки не было.

Он поднялся, прошёл к окну и некоторое время смотрел во двор.

— Допустим, договоришься. Что именно хочешь от него?

— Чтобы не ставил вопрос о моём отстранении и не превращал заседание в разбор КГБ. Чтобы не тормозил снятие Никиты. И если после этого встанет выбор между тобой и Леонидом — поддержал тебя, — отвечаю я.

Саша резко повернулся.

— Уже и голос члена Президиума покупаем?

— Не покупаем. Обмениваемся гарантиями выживания, — я знаю, что нужно сказать.

— Очень благородно звучит, — Шелепин все равно недоволен.

— Я и не пытаюсь сделать благородно, Саша. На благородно у нас с тобой просто нет ресурса в Президиуме и ЦК, — говорю я сущую правду.

Он вернулся к столу.

— А наша часть?

— Папка остаётся закрытой. Ни ты, ни я не вытаскиваем её после того, как он выполнит договорённость. Не устраиваем ему публичный сюрприз в тот же день.

— А потом?

Вот теперь вопрос прозвучал так, как я ожидал.

— Потом не спешим. Если ты станешь Первым, Суслов ещё пригодится. Он знает аппарат, умеет писать доклады, умеет разговаривать со старшими. Но свободным игроком рядом с тобой его оставлять нельзя. Он засрет все жизнь советского общества нелепыми запретами и циркулярами, — хорошо помню я будущее.

«Человек в калошах» проживет еще почти восемнадцать лет и уйдет с Брежневым в один год.

— То есть сейчас держим договор, а потом постепенно убираем?

— Когда будет возможность убрать его политически без того, чтобы Комитет выглядел дубиной нового Первого. Через аппарат, через состав Секретариата, через его собственные решения. Не завтра и не послезавтра, но обязательно.

Саша постучал пальцем по крышке папки.

— Тогда договор держим буквально. Если он поддержит меня и не полезет на тебя, эту папку никто не увидит.

— Согласен.

— И ещё. Не обещай ему того, чего не сможешь выполнить без меня. Если скажешь «материалы не поднимем», это означает и меня тоже.

— Поэтому ты сейчас здесь.

Он кивнул.

— Когда встретишься с ним?

— Сегодня.

— Один?

— Да.

— Потом расскажешь весь разговор. Не только твои выводы, — попросил Александр.

— Договорились.

Я сразу поднял телефон и попросил секретариат ЦК позвать к телефону Михаила Андреевича.

* * *

Суслов приехал без опоздания и без помощника. В приёмной поздоровался со всеми так, словно приехал обсуждать очередную бумагу по аппарату, только в кабинете спросил, зачем я настоял на личной встрече.

— Вы вчера хотели поговорить о моей работе, Михаил Андреевич. Решил не заставлять вас ждать общего заседания, — любезно ответил ему я.